Идеи и Идеалы

Когда упорядочивающая и упорядоченная систематичность классических научных теорий или философских концепций воспроизводит предполагаемый порядок природы, очевидность и непроблематичность такого соответствия не требует специального осмысления. На пути решения актуальной проблемы концептуализации хаоса возникает парадокс: чем сильнее упорядочивающие средства и более разработана концепция, тем меньше остается в ней собственно хаоса. И наоборот: чем больше хаотичности, тем менее концептуальной будет соответствующая концепция. Этот парадокс оказывается одной из версий парадокса концептуализации неконцептуализируемого, который возникает из-за стремления схватить несхватываемое. Он поддерживается жесткостью классических бинарных оппозиций, снятие которых позволяет избежать его радикального заострения. Характерными примерами выступают проблема Другого или возможность непротиворечиво мыслить противоречия. Это же происходит с концептуализацией несистемного и нестабильного. Несистемное приходится так или иначе систематизировать, чтобы хотя бы включить каким-то образом в систему знания о многообразных системах, а нестабильное – стабилизировать, чтобы получить готовую концепцию. Ведь онтология нестабильного, хотя и должна была бы соответствовать концептуализируемому, не может позволить себе быть нестабильной, если не собирается выпасть из восприятия академическим сообществом. Возможности преодоления парадокса поэтому предоставляются постнеклассическими средствами, которые, отталкиваясь от традиционных трактовок хаоса, позволяют выстроить достаточно гибкие и пластичные концепты, которым было бы доступно постижение хаоса на современном уровне развития познания. Тем самым намечается способ мыслить хаос хаотически, но так, чтобы избежать саморазрушительной катастрофы хаотического мышления. Такими концептами, рассматриваемыми в статье, выступают хаосмос, гиперхаос, магма, плазма и плазмагма. Рассмотренные пути и способы преодоления или избегания парадокса концептуализации хаоса демонстрируют, что так или иначе приходится трансформировать сам образ мысли. Необходимо переосмыслить само мышление, чтобы выстроить достаточно гибкие и пластичные постнеклассические концепты, которым было бы доступно постижение хаоса.

Статья представляет собой размышления над концепцией разумного замысла вселенной, связи ее с развитием научных представлений о мире, а также о свободе воли и предопределенности. За основу в методологическом аспекте авторы взяли пять доказательств Бытия Божьего, которые в свое время были разработаны Фомой Аквинским: 1) от движения, 2) от производящей причины, 3) от необходимости, 4) от степени совершенства, 5) от целевой причины. Охарактеризовав каждое доказательство, авторы работы опровергают или доказывают каждое из них с точки зрения концепции предопределенности и Бытия Божьего. Полагаем, что доказательства Фомы Аквинского отчасти основаны на логике Аристотеля и, как мы считаем, на обыденных представлениях о мире. При этом существенно, что Аристотель является основоположником целого ряда наук, являющихся ключевыми в настоящее время.

Кроме того, авторы ссылаются на одного из величайших философов эпохи просвещения – Канта – в связи с его взглядами о целесообразности и эстетике как категории прекрасного и разумного. Затем авторы, опираясь на труды Канта о свободе воли и Бытии, размышляют о тезисах причинности. Анализируется связь онтологической случайности, квантовой физики и вопросов свободы выбора и предопределенности. В завершение работы авторы делают вывод о том, что свобода есть Бог, а Бог есть там, где присутствует выбор.

Предметом исследования в данной статье является эпистемический патернализм, рассмотренный в ракурсе социальной эпистемологии. В качестве методологии исследования используются методы социально-философского познания (системный, функциональный, информационный и др.). В статье обосновывается идея, что эпистемический патернализм, несмотря на вариативные оценки, имеет объективные основы для существования и в той или иной форме воспроизводится в процессах познания, означая вмешательство со стороны акторов в процессы познания индивидов без их согласия, но с целью принести им благо. Вместе с тем во многих случаях эпистемический патернализм трудно отличить от патернализма вообще. Обосновывается, что должны выполняться определенные условия, позволяющие выделить эпистемический патернализм из общего патернализма. Но и в этом случае важно определить: кто реализует такое вмешательство, с какой целью и к каким результатам это приводит? Вариант эпистемического либертарианского патернализма представляется предпочтительным, хотя и он не смог избежать недостатков. Ставится вопрос: можно ли считать выбор, сделанный индивидом в процессе познания, исходя из заданных эпистемических условий, действительно свободным, а его самого – автономным субъектом познания? Такой вариант патернализма во многом соответствует концепции «подталкивания», в которой создание соответствующих условий «подталкивает» индивида к определенному выбору. При этом остаются нерешенными следующие проблемы: кто имеет право осуществлять это «подталкивание», как определить истинные цели подобного вмешательства и не допустить злонамеренных действий со стороны вмешивающихся и другие.

Предметом настоящей статьи является феномен границы между приватной и публичной сферами. Основой исследования выступает системный подход, позволяющий проанализировать и объединить отдельные аспекты изучаемого явления, а также методы логического и исторического анализа, герменевтический и логический методы. Соотношение публичной и приватной сфер является предметом рассмотрения целого ряда социальных и гуманитарных наук. Если публичная сфера принципиально прозрачна и открыта для всех, то приватность, напротив, коннотируется с темнотой, непрозрачностью, тайной. Человеку как социальному существу свойственна потребность и в публичном, и в приватном пространстве. Границы между публичным и приватным пространством могут быть как материальными (двери, стены), так и нематериальными (законы, традиции, общественные нормы). В потребности контролировать доступ к собственному телу, жилищу, информации о себе кроется желание иметь контроль над собственным физическим и социальным окружением, самостоятельно устанавливая дистанцию между собой и внешним миром. Отмечается, что границы приватности-публичности не статичны, они меняются в пространстве и времени. Социально сконструированные границы приватности формируются на основе существующих в обществе представлений о неприкосновенности личности. То, что человеку разрешается демонстрировать и видеть, подчинено общественным ожиданиям. Утверждается, что границы защищают право на приватность, связанное с тактичностью, добровольным отказом от вмешательства в личные дела другого человека. Соблюдение социальной дистанции конституирует личную свободу. Границы работают в обе стороны: защищают приватность персоны от вмешательства общества и государства, позволяя иметь собственную автономную жизнь, но также и защищают публичность от вторжения приватности. Депривация (лишение приватности), когда ничто не остается скрытым от взгляда общества, государства и других индивидов, унижает человеческое достоинство. В статье делается вывод, что наличие права на приватное пространство, умение отстаивать и защищать личные границы является необходимой предпосылкой свободы и автономии личности.

Актуальность темы обусловлена постановкой вопросов, связанных с состоянием современной социальной реальности, присутствием в ней риска в качестве одной из существенных характеристик. Отказавшись от прошлого механизма развития – традиции как устойчивой основы, современное общество приобрело специфику безосновности безостановочного перемещения – перехода, который не соотносится с движением от одного этапа к другому, более стабильному, но являет собой непрерывность процессуальности. Это принципиально новая онтология реальности, в условиях которой постоянство ее движения, неустойчивость создают ситуацию, когда, как говорит У. Бек, в быстроте изменений происходит «крах научно-технической и правовой рациональности» [3, с. 167], традиционно использующейся в качестве метода устройства общественного порядка.

В статье актуализируется платоновская категория metaxy («Тимей») как характеристика динамики бытия, его постоянной «промежуточности» между «прошлым» и «будущим» при устранении устойчивого «настоящего». Современная социальная реальность – это метаксю, переход в его бесконечности осуществления, следствием которого являются риск и страх упасть в бездну безосновности. Риск – специфическая характеристика социального движения в непрерывности перехода, когда теряется стабильность настоящего, а горизонт будущего в традиционной логике не просматривается, что вызывает экзистенциальный страх, постоянно сопровождающий человека.

«Общество риска» (У. Бек) затребовало новое рациональное «устроение» (Э. Гидденс) и релевантную методологию его выстраивания. Статья посвящена проблеме поисков этой методологии. В качестве таковой предлагается рациональность формирующегося сегодня нового направления в философии – экософии, актуализирующего целостный взгляд на мир, выстраивающегося на категории «жизнь» в единстве ее проявлений в природе и культуре. Проблема решает противоречие: с одной стороны, риск связывается с ростом науки, за которой исторически закрепилась гуманистическая коннотация, с другой – ее воплощения, реализуясь сегодня в высоких технологиях, оказалось, обращаются против человека. Противоречие инициирует риск. Цель статьи – обосновать рациональность экософского содержания как методологию исследования современной рисковой социальной онтологии, вызванную научными технологиями, аргументировать их влияние на здоровье человека и показать возможности медицины в решении этой проблемы.

В аналитическом обзоре рассмотрены наиболее значительные публикации российских исследователей, посвященные Шанкаре (VII–VIII вв.), выходившие с 2000 года. Материал структурирован по фамилиям авторов, а их работы оцениваются по вкладу, внесенному в российское шанкароведение, критерием которого служат авторские переводы текстов Шанкары с санскрита на русский язык и их концептуальные интерпретации.

«Визитной карточкой» работ В.К. Шохина стало подключение в них дискурса Шанкары к обсуждению актуальных проблем философской индологии, теоретической философии и религиоведения. В обзоре рассмотрены монография «Стратификация реальности в онтологии адвайта-веданты» и ряд статей, эксплицируются методы, посредством которых Шанкара «вписывается» в историю мировой философии.

В публикациях С.Л. Бурмистрова тексты Шанкары также используются не только для решения специальных историко-философских проблем, но и для решения актуальных проблем философии. В статье «Понятие сознания в философии Шанкары» делается совершенно обоснованный вывод об определяющей роли Шанкары в формировании ведантистской концепции сознания. В статье «Религиозное сознание в классической адвайта-веданте» шанкаровские интерпретации Атмана помещаются в контекст современных дискуссий о формах религиозного сознания.

1 Публикация подготовлена в ходе проведения исследования (проект № 21-04-033) в рамках программы «Научный фонд Национального исследовательского университета “Высшая школа экономики” (НИУ ВШЭ)» в 2021 г.

Публикация Н.В. Исаевой «Учение Шанкары – Брахман как взгляд и хвост…» содержит интересный материал, способствующий пониманию Шанкарой Брахмана как «исполненного блаженства» (анандамайя) и оцениванию значения идей философа в разработке концепций веданты. 

В статье В.Г. Лысенко «Сон и сновидение как состояния сознания…», выстроенной как «медленное чтение текста», рассмотрены две версии топологии сознания у Шанкары, обнаруживающие использование ве дантистом неоднозначной терминологии, приводящей к различным моделям сознания.

Ю.В. Предтеченская в своей статье «Определениe Брахмана в Упанишадах: апофатический и катафатический подходы…» привлекает комментарий Шанкары к решению религиоведческой проблемы противопоставления апофатического и катафатического подходов к определению Абсолюта.

Книга Р.В. Псху «“Ведартхасамграха” Рамануджи и становление вишишта-адвайта-веданты» привносит новую информацию о влиянии идей Шанкары на становление названного течения веданты не как основополагающих и творчески развиваемых, но как стимулирующих критику и антитезы. В ней читатель может найти также полезную информацию по истории мирового шанкароведения.

Статья посвящена истории становления концепций веротерпимости, свободы совести и слова в политической философии раннего Нового времени. Интенсивное развитие представлений о свободе совести является одной из специфических черт интеллектуальной истории эпохи, находящейся на рубеже средневековья и модерна. Осмысление ценности свободы духовной и интеллектуальной жизни происходило в условиях реформационного и контрреформационного движений с их взаимными и внутренними противоречиями. Оно развивалось одновременно как в области политико-идеологических дискуссий, так и в пространстве мировоззренческой и метамировоззренческой рефлексии по поводу оснований духовной самостоятельности человека. Развитие взглядов на рассматриваемые в статье концепты происходило одновременно в нескольких направлениях. Обсуждение каждого из них было связано с конкуренцией разнонаправленных (и взаимоисключающих) теоретических парадигм. Исторически идея свободы совести возникает в сфере идеологического сознания в качестве инструмента для обоснования права реформационного движения на самостоятельное осмысление основ христианской веры. Инструменталистский подход к свободе совести не предполагал ее рассмотрения в качестве одного из принципов духовной жизни в целом: свобода совести должна была обеспечивать торжество одной, единственно верной версии религии, которая в противном случае могла быть подавлена сторонниками лжеучений. В рамках этой парадигмы находятся взгляды теоретиков, принадлежавших к магистральным направлениям реформационного движения, таких как Т. Беза, П.М. Вермильи, Т. Гудвин и другие, и контрреформационного (Ф. Суарес, М. Бекан и др.). Взгляд на свободу совести как основу духовной жизни возникает в ходе деятельности маргинальных для Реформации фигур, таких как С. Кастеллио, Р. Браун, Р. Уильямс. Эти же деятели выступают против другой традиции, сложившейся еще в начале Реформации. Они отказываются от понимания веротерпимости и свободы совести как преимущественно коллективных практик и придают им индивидуалистическую трактовку. Высшей точкой дискуссии между этими линиями развития идеи свободы совести становится творчество Дж. Мильтона и Т. Гоббса, обосновавших ее секулярное, внеконфессиональное понимание. Выработанные Мильтоном и Гоббсом подходы к интерпретации свободы мысли и свободы слова стали отправной точкой в развитии традиций социально-философской мысли эпохи Просвещения.

Христианское мировоззрение позднего Средневековья было довольно разнообразным, но в то же время крайне противоречивым. На севере Франции, во Фландрии и немецких городах в долине Рейна возникали различные духовные течения и верования, во многом определившие духовный климат средневековой Европы. Одним из таких духовных течений было движение бегинок, которое подверглось осуждению католической церковью, как и многие другие религиозные секты в этот период европейской истории. До сих пор остаются недостаточно ясными причины преследования представительниц женских полумонашеских общин. С одной стороны, нам известно, что осуждение бегинок непосредственно связано с их социальной деятельностью, поскольку они создавали серьезную конкуренцию католической церкви. Но с другой стороны, ограничиваясь исключительно социальными причинами, мы упускаем из виду тот факт, что движение бегинок в значительной степени было мистическим, и многие представительницы женских общин переживали крайне интенсивные экстраординарные чувства. Поэтому, обращаясь к проблеме осуждения бегинок, мы обнаруживаем, что корень этих преследований заключался в их переосмыслении религиозного экстаза, что уже в последующем определило их социальную деятельность. Для обоснования данной позиции мы подробно рассматриваем представление о любовно-мистическом познании у двух наиболее влиятельных бегинок – Хадевейх Брабантской и Мехтильды Магдебургской. Мы видим, что бегинки не только выражают свой экстраординарный опыт, но они также теоретически его переосмысляют. Бегинки отказываются от представления о любовно-мистическом познании как о пассивном процессе восприятия Бога. Вместо этого они обращаются к активной, деятельной любви и обосновывают необходимость отказа от бездеятельной жизни. Это позволяет им преодолеть пропасть между Богом и человеком, а также выйти за пределы своего собственного женского тела, обремененного средневековыми патриархальными нормами. Бегинки, таким образом, меняют само отношение между женщиной и миром, тем самым наделяя его большей автономностью по отношению к средневековому обществу и божественной реальности.

Философская антропология, возникавшая всякий раз в конкретной исторической действительности, стремилась создать универсальный образ человека, называя этот процесс раскрытием его сущности. Такую задачу решала русская философия, развивавшая в определенных исторических границах православную христианскую традицию. Современная философия, решающая названную задачу, не может оставлять без внимания основные философско-антропологические представления разных цивилизаций, прежде всего в восточной, западной и русской философии. Пространством их сопоставления и синтеза может стать смысловое понятийное поле социогенеза, открывающего универсальный подход к становлению человека как глобального культурно-биологического вида. Социогенетический подход открывает возможность сопоставить две основные сущностные модели человека, которые представлены версией самодостаточного индивида, сложившейся в европейском Просвещении, и версией соборного (общинного) человека, обсуждение которой было начато в русской философии XIX века. В контексте социогенеза основанием разграничения антропологических версий становится противопоставление индивидуалистического и общинного (соборного) принципов поведения. Конкретный синтез названных принципов в той или иной культурно-исторической модели предстает как разрешение противоречия между индивидуальной и видовой моделью поведения в рамках культурно-биологического вида «человек». В природном мире согласование индивидуального и видового поведения решается путем генетического наследования видового поведения, исключающего конфликт видового и индивидуального. Социогенетическая эволюция человека поставила задачу поиска видовых общечеловеческих принципов поведения, что усложнило решение задачи согласования видового и индивидуального. Сложность ситуации в том, что поведение человека направляется культурными программами в условиях социогенетического поиска видовой программы, способной обеспечить глобальную консолидацию человеческого вида. В этом контексте для философской антропологии необходима социогенетическая опора, и обращение к ней может быть названо «социогенетическом поворотом» в философской антропологии.

Современная философия сознания сосредоточена на таких аспектах сознания, как восприятие, переработка информации, квалиа (также имеющие место в восприятии). При этом недостаточное внимание уделяется таким сознательным действиям субъекта, как принятие решений и действие. Однако действие требует не меньше сознания, чем восприятие. Действием занимается не столько философия сознания, сколько философия субъекта. В статье проводится связь между философией сознания и философией субъекта через понятия свободы и самоотношения. Субъект сущностно свободен, поскольку он принимает решения. Даже если его решения детерминированы его биологическим устройством или его историей, он преобразовывает прошлые детерминации в будущие, и всё равно процесс принятия решений происходит, так что некоторая свобода имеется. Что касается сознания, то оно также связано со свободой, поскольку его свет зажигается в тех же ситуациях принятия решения. Есть особая группа решений, связанных с отношениями субъекта. В статье рассматриваются отношения к миру, к себе, к Другим, к трансценденции. В отношении к миру субъект может проявить свою свободу через самоограничение, отказ от власти, основываясь на хайдеггеровской максиме «допущения бытия сущего». К Другим он может построить свое отношение в этической парадигме, например согласно учению Левинаса. Трансценденция может быть дана в виде взгляда на себя со стороны. Выделяется особая группа действий субъекта – самоотношение и самовоздействие. В области сознания это самосознание. Субъект может модифицировать собственные отношения, опираясь на трансцендентную точку, которую он сам полагает. Это также имеет отношения к выбору ценностей. Рассматривается религиозное отношение к собственной душе и учение Хайдеггера о трансценденции. Самовоздействие – в высшей степени свободное действие субъекта, благодаря которому он строит самого себя.