Идеи и Идеалы

В статье предпринята попытка определить специфику семиотической иерархии неопротестантизма, выявить ее структуру. Объектом исследования является догматический и праксиологический комплексы неопротестантизма, а предметом – структура их семиотической иерархии. В качестве базовой в исследовании применяется семиотическая методология. Определяется и объясняется терминология, используемая в иерархии.  Исследуется понятие иерофании как базовое в религиозном семиозисе. Приводятся его конфессиональные концепты (православие, католицизм). Рассматриваются исторические библейские факты иерофании. Исследуется их семиотическая структура. Прослеживается генетическое сходство фактов библейской иерофании с концептом иерофании в неопротестантизме. Подчеркивается непротиворечивость и дополняемость всех трех семиотических концептов. Также в работе закладываются предпосылки для исследования семиотической трансформации – семиотического дрейфа. Результатом исследования стало выявление специфических особенностей семиотики неопротестантизма, что позволяет вывести его за пределы оценочных суждений с позиций религиозной семиотики и преодолеть его богословскую и социальною маргинализацию.

Статья посвящена традиционной философской проблеме сущности человека, но подход к ее решению выбран через реконструкцию происхождения главных отличительных черт человека. Внимание сосредоточено на границе, которую где-то и когда-то пересекли в своей эволюции гоминины уже из рода Homo (протосапиенсы), став полноценными Homo sapiens (сапиенсами). Эта граница названа «Рубиконом сапиентации», причем под сапиентацией здесь понимается приближение к сущностным человеческим чертам, связанным с «разумностью»: осознанным поведением, речевой коммуникацией, особой социальностью, культурным накоплением и открытостью к последующей эволюции. Обоснован тезис о том, что этот «Рубикон» был перейден не в известных достижениях верхнего палеолита западной Евразии (ок. 50–40 тыс. лет назад), а на несколько десятков тысяч лет раньше в Африке. На основе обобщения разнообразных косвенных данных реконструированы основные процессы и макрособытия этой эпохи. Показаны причины формирования межгрупповых альянсов, а также кардинальная роль способностей, необходимых для таких принципиально новых взаимодействий и отношений. Обретение сущностных человеческих черт в данной концепции понимается как следствие развития особых «волшебных палочек» – гибких полифункциональных структур с высокими возможностями модификации и синтеза. К их числу отнесены ритуалы, синтаксис и «уводящее общение», надситуативное мышление, произвольная нормативность и институциональность. Все они, с одной стороны, особым образом связаны со способностями создавать межгрупповые альянсы, а с другой стороны, составляют необходимые и достаточные ингредиенты для сущностных качеств «разумности».

В статье выявляется исходный контекст для положенного в основание классической эпистемологии XVII века допущения связи идеального и реального. Показано, что исходно такая связь предполагала глубокие онтологические преобразования реального через единение с идеальным. Традиция онтологического понимания истины как преображения сформировалась в архаические времена и продолжалась до Нового времени. Классическая эпистемология и возникла в XVII веке как титаническая попытка перевести теургический акт преображения в сферу возможностей познания, подменить идеальное начало (или высшую реальность) возможностями человеческого разума. Так, с одной стороны, классическая эпистемология сохраняет связь с общечеловеческой традицией искания истины как преобразования реального и потому продолжает очень высоко цениться в современной эпистемологии. Но с другой стороны, ввиду неоправданности своих претензий на глубокие онтологические изменения реального через единение с идеальным она порывает со всей предшествовавшей ей историей искания истины как преображения. Из необходимости разоблачения неоправданных допущений классической эпистемологии и возникает неизбежность неклассики. Выявление такой «родословной» современной эпистемологии позволяет заключить, во-первых, что все «болезни» классической теории познания, обострившиеся к настоящему времени, «генетически» обусловлены и вне представления о преображении все попытки защитников классики как-то их нейтрализовать, по большому счету, будут бить мимо цели. Во-вторых, стремления неклассической эпистемологии разоблачить неоправданность претензий классики, заводящие современную теорию познания в тупик, могут, наоборот, стать ориентирами для дальнейших исканий в качестве отсылок к тому исходному для классической эпистемологии контексту онтологического понимания истины как преображения, где становятся понятны исходные мотивы злоупотреблений классической теории познания.

Неожиданным эффектом эпистемологического анархизма П. Фейерабенда, возникающим как бы вопреки его тезисам, оказывается фундаментализм. Данный подход провозглашает свободу метода, плюральность, целью которой является освобождение исследовательской деятельности от методологического диктата. Однако указанные принципы, редуцируемые к лозунгу «сгодится всё», подводят к серьезному противоречию: если сгодится всё, то сгодится и диктат метода. При таких условиях эпистемологический анархизм с неизбежностью будет потворствовать фундаментализму, с которым, по существу, он призван был бороться. Данная проблема и является предметом рассмотрения настоящей работы. С точки зрения герменевтического подхода эпистемологический анархизм связан с более широким контекстом деонтологизации европейской философии. Это дает возможность толковать некоторые способы понимания теории П. Фейерабенда как переход науки от претензии на объективность к «социальному конструктивизму». Такой переход «переворачивает» классическую оппозицию «субъект – объект». Основываясь на положениях теории Б. Латура, автор предлагает иную трактовку работ П. Фейерабенда, указывающую на гибридизацию исследовательских стратегий и привычных форм выражения исследовательских программ. Следствием подобной интерпретации эпистемологического анархизма становится вывод о том, что научные методы не элиминируются в аспекте нормирования исследовательской деятельности, а приобретают новое свойство, понимаясь по преимуществу эстетически. Таким образом, дополнением к эпистемологическому анархизму П. Фейерабенда выступает концепт эстетического опыта, где метод науки становится «путеводителем» – способом выражения научных идей, свободно выбираемых по критерию информативной и понятийной доступности, возможности теоретического совершенствования и практической применимости. Важной характеристикой такого подхода является специфическое отношение к эмпиризму, так как именно концепт эстетического опыта направлен на использование эмпирических данных в качестве массива выражения и основного условия проблематизации истинности теории. В этой связи эстетический опыт, как и соответствующий ему эмпиризм, допускает, что принцип «сгодится всё» должен быть переформулирован в тезис «ничего не годится».

В работе предлагается осмысление тенденций и перспектив развития современной плоской онтологии на примере объектно ориентированной философии. Основное внимание уделено концепциям, сложившимся в рамках проекта объектно ориентированной онтологии, в работах Г. Хармана, Л. Р. Брайанта и Т. Мортона. Понятие «weird-реализм», предлагаемое объектно ориентированной онтологией, претендует на описание как социокультурных трансформаций современного мира, так и актуальных тенденций в современной философии. В работе осуществляется реконструкция ключевых положений объектно ориентированной онтологии, фиксируются противоречивые следствия онтологического эгалитаризма, объектоцентризма, критики корреляционизма. Модель действительности в объектно ориентированной онтологии опирается на идею множества объектов, которые онтологически равны, не редуцируемы к нашим представлениям, «изъяты» из прямого человеческого доступа. Объектно ориентированная онтология отрицает идеи холизма, провозглашает онтологический эгалитаризм, фиксирует тождество человеческих и «нечеловеческих» существ. В работе отмечается, что философия объектно ориентированной онтологии балансирует между схематизмом (через «уплощение» бытийности) и метафоризацией, объективностью и субъективизмом, холизмом и мереологией, статикой тождественных и бессвязных объектов и динамизмом их внутренней активности. Критика корреляционизма в работах представителей объектно ориентированной онтологии принимает форму переосмысления антропоцентризма. Инкорпорирование нечеловеческих существ в качестве полноправных актантов расширяет возможности для коэволюции человека и природы, поле моральной ответственности человека. Автор обнаруживает, что объектоцентризм объектно ориентированной онтологии содержит признаки экоцентризма и панпсихизма, а «демократия объектов» принимает формы концептуального анимизма. Признание самоценности «нечеловеческих коллективов», констатация их переплетения с человеком расширяют возможности для картографирования природных и социокультурных объектов, но ставят вопросы, требующие всестороннего обсуждения. Автор приходит к выводу, что, несмотря на противоречия, философия объектно ориентированной онтологии побуждает к переосмыслению классической философской проблематики, способствует пониманию социокультурных трансформаций современного мира.

Статья посвящена методологии исследования взаимодействия в системе «человек – животное». Предметом исследования является сравнение акторно-сетевого подхода и диалектической методологии с позиции их применимости к изучению субъект-объектных отношений в системе взаимодействий «общество – природа». Проблема состоит в противоречивом положении животных в системе «общество – природа», так как животные могут быть как частью природы, так и частью современного общества. В качестве исследовательского метода в статье используется сравнительный анализ. Проблема исследования взаимодействия в системе «человек – животное» – это прежде всего проблема методологии исследования, выбора методологии исследования, а множество проблем исследования, определяющихся междисциплинарностью, содержательно будут определяться философско(теоретико)-методологической позицией, занятой в результате такого выбора.

В результате исследования выявлены определенные недостатки акторно-сетевого подхода, не позволяющие ему стать универсальной методологией исследования как социальных взаимодействий, так и взаимодействия в системе «человек – природа». Обещание нетривиальных выводов относительно онтологии социального отношения не как субъект-объект-субъектного, а как социального взаимодействия акторов, нивелирующих различия субъекта и объекта, оборачивается констатацией эмпирического при отрицании логического. Важным следствием совмещения эмпирического и логического становится подмена постулируемого материализма социальных онтологий акторно-сетевой теории крайним эмпиризмом, что следует из заявлений Б. Латура. Показано, что диалектико-материалистический подход не потерял своей актуальности как универсальная методология исследования социальных и природных процессов.

В качестве вывода полагается, что анализ взаимодействия акторов через схему «акторы – проблемы-препятствия – цели акторов» имеет некоторое методологическое значение, при отходе от концепции равенства акторов, но в целом акторно-сетевой подход имеет принципиальный недостаток, состоящий в нивелировании различий между акторами. Поэтому акторносетевой подход можно использовать только как дополнительный метод, основная опора должна делаться на классическую методологию, в том числе на диалектический метод.

Статья посвящена методологии исследования взаимодействия в системе «человек – животное». Предметом исследования является сравнение акторно-сетевого подхода и диалектической методологии с позиции их применимости к изучению субъект-объектных отношений в системе взаимодействий «общество – природа». Проблема состоит в противоречивом положении животных в системе «общество – природа», так как животные могут быть как частью природы, так и частью современного общества. В качестве исследовательского метода в статье используется сравнительный анализ. Проблема исследования взаимодействия в системе «человек – животное» – это прежде всего проблема методологии исследования, выбора методологии исследования, а множество проблем исследования, определяющихся междисциплинарностью, содержательно будут определяться философско(теоретико)-методологической позицией, занятой в результате такого выбора.

В результате исследования выявлены определенные недостатки акторно-сетевого подхода, не позволяющие ему стать универсальной методологией исследования как социальных взаимодействий, так и взаимодействия в системе «человек – природа». Обещание нетривиальных выводов относительно онтологии социального отношения не как субъект-объект-субъектного, а как социального взаимодействия акторов, нивелирующих различия субъекта и объекта, оборачивается констатацией эмпирического при отрицании логического. Важным следствием совмещения эмпирического и логического становится подмена постулируемого материализма социальных онтологий акторно-сетевой теории крайним эмпиризмом, что следует из заявлений Б. Латура. Показано, что диалектико-материалистический подход не потерял своей актуальности как универсальная методология исследования социальных и природных процессов.

В качестве вывода полагается, что анализ взаимодействия акторов через схему «акторы – проблемы-препятствия – цели акторов» имеет некоторое методологическое значение, при отходе от концепции равенства акторов, но в целом акторно-сетевой подход имеет принципиальный недостаток, состоящий в нивелировании различий между акторами. Поэтому акторносетевой подход можно использовать только как дополнительный метод, основная опора должна делаться на классическую методологию, в том числе на диалектический метод.

Данная статья посвящена изучению истории переводов наследия Аристотеля на русский язык. Для полноты картины в статье в общих чертах исследуется степень знакомства древнерусского читателя с корпусом его текстов (в частности, с трактатами о животных, «Категориями», «Политикой», «Физикой», «Топикой» и др.). Однако ключевое внимание уделено дополнению общего перечня досоветских переводов Аристотеля текстами, значительная часть которых ранее не фигурировала в научной литературе. Наибольшую ценность среди обнаруженных нами работ представляют переводы «Гимна Добродетели», надписи к статуе Гермия в Дельфах и «Завещания», а также утраченные переводы «Поэтики», выполненные А. Ф. Мерзляковым. Делаются выводы о том, что описанные переводы в большинстве своем не обладают научной ценностью, поскольку являются непрофессиональными и зачастую сделаны с использованием вторичной литературы. Однако это не исключает их исторической значимости. Библиографические сведения о самих переводах, их объеме и переводчиках, а также тексты переводов «Гимна» и надписи к статуе Гермия для удобства оформлены в виде приложений и приводятся в конце статьи.Данная статья посвящена изучению истории переводов наследия Аристотеля на русский язык. Для полноты картины в статье в общих чертах исследуется степень знакомства древнерусского читателя с корпусом его текстов (в частности, с трактатами о животных, «Категориями», «Политикой», «Физикой», «Топикой» и др.). Однако ключевое внимание уделено дополнению общего перечня досоветских переводов Аристотеля текстами, значительная часть которых ранее не фигурировала в научной литературе. Наибольшую ценность среди обнаруженных нами работ представляют переводы «Гимна Добродетели», надписи к статуе Гермия в Дельфах и «Завещания», а также утраченные переводы «Поэтики», выполненные А. Ф. Мерзляковым. Делаются выводы о том, что описанные переводы в большинстве своем не обладают научной ценностью, поскольку являются непрофессиональными и зачастую сделаны с использованием вторичной литературы. Однако это не исключает их исторической значимости. Библиографические сведения о самих переводах, их объеме и переводчиках, а также тексты переводов «Гимна» и надписи к статуе Гермия для удобства оформлены в виде приложений и приводятся в конце статьи.

Средневековая мысль в ее философско-теологическом и поэтическом обличье предстала для читателей Нового времени как мысль «высоколобых», чему способствовал схоластический метод исследования. Эпоха Возрождения противопоставила «высоколобому» человека, заново открывающего мир, который предстал как многомерный, открытый разным традициям, а потому не могущий претендовать на полноту знания. Одним из главных принципов мышления была полилогичность философской логики. И хотя это означало сопряжение различных когнитивных систем, происходящее в русле общения (не обобщения), неизменной для всех оставалась опора на Слово и его выражавшую мысль, которые изначально помещали философа в религиозную атмосферу: он работал с чем-то, само себя выражавшим и готовым к собственному обновлению (философия изначально была религиозной). Это уловил Николай Кузанский, понявший изначальную мысль как обладающую готовностью к мысли и возможностью мыслить, отчего текст Библии и представлялся самоговорящим, был вестником «ученого незнания». Он был относительно «высоколобых» схоластов скорее невеждой (профаном, простаком, глупцом). Но введение самой идеи простака означало, что в философский контекст включается вся человеческая жизнь с ее верой и надеждами, образованием и воспитанием каждого человека, что выразилось в произведениях С. Бранта «Корабль дураков», в «Похвальном слове глупости» Эразма Роттердамского, в «Письмах темных людей» У. Фон Гуттена и в «Книге о мудреце» Ш. де Бовеля, информативный, иногда напоминающий учебники текст которой и есть знание Простака.

В статье различаются и анализируются два плана дискурсов о смерти, а также понимания космоса: естественный, независимый от человека и детерминирующий его жизнь, и приватный, так сказать искусственный, ориентированный на человека. Уже в работах Платона и дальше по всей истории можно реконструировать эти планы. В статье они демонстрируются на примере романа Александра Богданова «Инженер Мэнни». Автор показывает, что приватный план первоначально был самостоятельным; он формировался в Древнем мире на основе семиотических схем, которые изобретались как средства разрешения проблемных ситуаций, в том числе для осмысления смерти и космоса. Соответствующие схемы были понятны человеку, так как и созданы для его блага, что нетрудно объяснить, ведь именно человек изобретал схемы, которые позволяли ему понять происходящее и эффективно действовать. Другое дело современные научные объяснения Вселенной и смерти человека. Они часто описывают (моделируют) независимые от человека естественные процессы, которые с железной необходимостью заставляют его следовать этим процессам, но которые человек не может понять. Обособление приватного плана, утверждает автор, тоже не пошло на пользу человеку. Когда последний проигнорировал естественный план, реализуя в познании действительности только свои желания, полученная в результате реальность уподобилась содержанию его сознания без всякой коррекции со стороны опыта. Автор иллюстрирует это положение, анализируя одно юношеское воспоминание Карла Юнга. На основе различия указанных двух планов (приватного и независимого от человека) предлагается краткое осмысление естественных, гуманитарных и социальных наук, а также понимания смерти и Вселенной. Хотя Вселенная является физическим объектом, это еще и объект гуманитарных и социальных наук. Последнее может быть понято в том плане, что Вселенная представляет собой сверхсложный текст и месседж, которые нам еще предстоит понять, а также является определенной формой жизни, естественно, не биологической, природу которой опять же нужно понять и исследовать. В заключение статьи обсуждается кризис нашей цивилизации и возможный сценарий его разрешения.

Фелицитарный поворот европейской цивилизации формирует критическую индустрию – совокупность идей о том, каким должно быть счастье и как его правильно ощущать. В этих концептуальных идеях смешиваются или подменяются понятия «успех» и «счастье», не рассматривается ценностный опыт переживания неудачи. Переживания чувства счастья подменяются неоднозначными эмоциональными состояниями, связанными с практиками достижительных и демонстративных стратегий. Доктрина социального успеха модальна, лишает человека свободы выбора альтернативных стилей жизни. Фелицитарная доктрина опирается на механизм социального давления, заставляет человека выбирать «счастливые объекты». Счастье в его социальном смысле навязывается, человек лишается своего свободного индивидуального счастья.

Мы рассматриваем концепт «счастье» в соотношениях с его оппозициями: успехом, неудачей. Успех требует постоянного подтверждения и несет риски неудачи. Неуспех рассматривается как форма счастья, наполненная ценностным опытом, необходимым для построения будущей траектории жизненного пути. Это позволяет выйти на определение счастья, его социально-философское и социокультурное содержание, сформировать научное представление о культуре счастья. Выводы основаны на методах системного, социокультурного подходов.

Культура счастья характеризует фелицитарный опыт человечества, Счастье есть подсистема системы «культура», оно охватывает единым смысловым содержанием вечные ценности, диктует нормы добродетели, выполняет стабилизирующую и регулирующую функции, проявляет себя в символическом оформлении. Смысловое содержание счастья соединяет терминальный (ноологический) и инструментальный (повседневный) аспекты духовной жизни человека и его социальных практик. Поведенческие паттерны, символика распределяются в соответствии с дуальным содержанием понятия «счастье».