Идеи и Идеалы

Фрейм-анализ, с помощью которого обнаруживается предвзятый характер наших способов использования знаков в коммуникативных процессах и который является релевантным современной синергетической картине
мира, продолжает давние традиции герменевтики и средневековой экзегезы. В актах коммуникации фреймы восприятия и презентации перманентно конвертируются: на основе полученных и понятых сообщений складываются ответные презентации. Процессы конвертации порождают обилие коннотатов, которыми обрастают исходные смыслы. Иногда они деструктивны, часто – банальны. Но именно конкуренция коннотатов служит источником развития. Фреймы восприятий всегда основаны на скрытых предпосылках (предрассудках). Культурные и персональные коды этой предвзятости для ее носителей незаметны. В лексиконе фрейм-анализа эти исходные диспозиции восприятий могут быть представлены в качестве фреймов ожиданий. Столкновение фреймов ожидания с реальностью пробуждает эмоции, с которых начинается постижение мира. Возможные в связи с этим культурные шоки составляют эмпирический материал выявления и критики скрытых предпосылок восприятия, особенностей его «оптики»В Новое время общепринятой метафорой познавательных отношени полагался фрейм бесстрастного «зеркала». После Витгенштейна предпочтение получила иная метафора – концепт «двери». Она приводится в движение актами сомнений, но нижняя дверная петля своей неподвижностью
символизирует пристрастность как отсутствие всяких сомнений в отношении предвзятых содержаний, то есть фреймов ожиданий. Современным последователям Льюиса Кэрролла интересно зазеркалье, дверь в которое
еще нужно обнаружить В связи с современным акцентированием прагматических устремлений
лучше изучены фреймы презентаций. Особый интерес вызывают бренды: они шумно претендуют на общезначимую ценность и эффективны в манипулятивных целях. Между тем лексикон фрейм-анализа следовало бы вводить с шепота фреймов ожиданий. Живые игры фреймов восприятий и
презентаций составляют основное коммуникативное тело, бренды же только замыкают лексикон со стороны, противоположной исходным предвзяпредвзятым ожиданиям

Проблема взаимосвязи бессознательного и нарративной идентичности в отечественной философии остается непредставленной. Предлагаемое исследование стремится исправить сложившуюся ситуацию. Научная
новизна работы определяется междисциплинарным подходом, объединяющим традиции феноменологии (Э. Гуссерль), психоанализа (З. Фрейд) и философской герменевтики (П. Рикёр). В представленной статье бессознательное концептуализируется как ноуменальный источник субъективности, недоступный прямому означиванию, но проявляющий себя через симптомы и аффекты. Как ноумен, бессознательное недоступно прямой референции, предшествует символизации и служит пространством аккумуляции «дорефлексивного» опыта. Выдвигается и обосновывается
гипотеза о двойственной функции бессознательного в структуре нарративной идентичности: с одной стороны, оно выступает «резервуаром» для формирования контрнарративов, оспаривающих устоявшееся повествование о себе, а с другой – представляет собой основу дорефлексивного опыта, обеспечивающего непрерывность и аффективную наполненность имплицитной памяти. Доказывается, что процесс построения нарративной идентичности связан не только с горизонтом символическогоно и с укорененным в дорефлексивном, аффективном опыте, что открывает новые перспективы для понимания динамики конструирования личной идентичности.

Статья посвящена изучению места Аристотеля в одном из значимых проектов народного просвещения России конца XIX – начала XX века:
в «Программах домашнего чтения» (1894–1914), издаваемых Московской комиссией по организации самообразования. Движение по распространению университетского образования возникло как попытка преодолеть сословные, территориальные и финансовые барьеры, препятствовавшие доступу широких слоев населения к систематическому университетскому знанию. «Программы» предлагали читателям структурированные курсы по основным научным дисциплинам, сопровождаемые рекомендуемой литературой, методическими материалами и системой контроля усвоения. Вопреки распространенной точке зрения о слабой рецепции аристотелевской философии в России, в составе «Программ» философия Аристотеля занимает центральное положение в логике, психологии, политической теории, праве, истории, литературе и эстетике. Логика, фактически в аристотелевской версии, рассматривается как фундамент философского и научного мышления. Его политические трактаты используются при изучении истории и права, задавая критерии развития политической ситуации в современности, отображая закономерности политического развития, причины государственных переворотов и реальные государственные механизмы; «Поэтика» используется для анализа литературных форм и эстетических теорий. В рамках «Программ» Аристотель предстает не столько как античный автор, сколько как актуальный источник теоретических моделей, которые используются как основания для анализа античного и современного социокультурного опыта. «Программы» формировали образ Аристотеля как универсального мыслителя,систематизатора знания, основателя научной рациональности и создателя научной традиции, сохраняющей методологическую значимость для
современности. Значение Платона в «Программах» гораздо скромнее, он предстает как философ прошлого, мечтательный создатель идеалистического учения, сближающего философию с религией, и утопических политических моделей. Его философия уступает аристотелевской по степени зрелости и аналитической строгости. Результаты исследования показывают значение философии Аристотеля в задачах распространения образцов интеллектуальной культуры через популяризацию и демократизацию университетского образования и позволяют по-новому оценить масштабы и характер рецепции аристотелизма в российской культуре в контексте просветительских инициатив того времени, а также расширяют понимание истории отечественного образования.

Статья посвящена рассмотрению проблемы соотношения «антиметафизического» проекта М. Хайдеггера с так называемым «обвинительным делом», стремящимся, при содействии значительной части представителей современной западной философии, представить его философию в качестве метаполитического проекта утверждения приоритетной значимости германских идей «почвы», «крови», «судьбы», «духа» для мировой
истории. Автором статьи представлен тезис, что «антиметафизический» проект является маркером того, что обвинения в национал-социалистическом характере философского мышления М. Хайдеггера лишены оснований и могут иметь отношение только лишь к его личностным воззрениям, имевшим более или менее продолжительный характер. В основу развития данного тезиса положено рассмотрение критики французскими
феноменологами Ж.-Л. Марионом и М. Анри фундаментальной онтологии М. Хайдеггера.
В первой части статьи представлен историко-философский взгляд на онтологию интенциональности М. Хайдеггера как экстатическую сферу бытия сущего, или Логоса, выступающего ключевым элементом
структуры фундаментальной онтологии и метафизики конечности «Бытие – Логос – Сущее». Во второй части статьи предлагается рассмотрение хайдеггеровского Dasein в контексте доктрины «человека-хранителя»
сущего в его бытии. Данная доктрина выступает основой, позволяющей подвергнуть радикальному сомнению утверждения касательно имплицитно присутствующего в философии М. Хайдеггера метафизического содержания. Это позволяет снять обвинения с фундаментальной онтологии, метафизики конечности и философии события в присутствии в них «национал-социалистического» содержания и указать на неточности, присутствующие в критике М. Хайдеггера со стороны Ж.-Л. Мариона и М. Анри.присутствующие в критике М. Хайдеггера со стороны Ж.-Л. Мариона и М. Анри.

В статье осуществляется попытка теоретического осмысления гности-еского мировоззрения как интеллектуального феномена, сопровождающего историю человечества с древнейших времен до современности. Гностицизм будет представлен как реальный участник социального прогресса, парадоксальным образом направляющий его траекторию по пути совершенствования общественной системы через отрицание жизнеутверждающих учений и практик. Определяя сущность гностицизма, можно повторить вслед за классиком, что он всегда был частью «той силы,
что вечно хочет зла и вечно совершает благо». Однако здесь, разумеется, следует учитывать оттенки этого загадочного явления, которых при желании можно насчитать не один десяток. Какие-то из них изначально окрашены в более или менее благородные тона, а какие-то выглядят зловеще и деструктивно. Поэтому следует констатировать необъятную по охвату область циркуляции гностических представлений, требующих точной и тщательной идентификации и верификации ради выработки адекватного отношения к положению вещей в спектре от политики и экономики, культуры и религии до науки и философии, массмедиа и повседневной деятельности людей.
Отметим, что недостаточная распознанность гностицизма как агента серьезнейших трансформаций в различных сферах, а также его слабая концептуализация в светской науке создают заманчивый горизонт для перспективных исследований. Однако стоит предостеречь от поверхностного отношения к гностицизму как к культурному спазму или религиозному жульничеству с восточной спецификой, ярко вспыхнувшему и быстро сгинувшему две тысячи лет назад. Такой подход мешает увидеть сущностные характеристики некоторых важных процессов, развивающихся у нас на глазах сегодня.

В статье обсуждается положение, высказанное Петром Энгельмейером, первым российским философом техники, о том, что знаки, язык и мышление могут быть подведены под понятие техники. Автор показывает, что здесь действительно есть проблема, для разрешения которой нужно понять и развести понятие техники и нетехники, представленной знаками, языком и мышлением. Опираясь на свои исследования природы и генезиса техники, автор характеризует последнюю как культурно-историческое образование, как решение нерешаемых проблем и задач, как артефакт, позволяющий решать подобные задачи и создавать новые природные процессы, прежде ненаблюдаемые и даже несуществующие, наконец, как концептуализацию техники. Характеризуя знаки, автор показывает, что значение (и в целом знак) как понятие – в отличие от артефакта как продукта деятельности – относится к внутреннему, к жизненному миру человека. Для лучшего понимания этого тезиса рассматривается кейс – история, рассказанная К. Юнгом в своей последней книге, – на материале которого вводится понятие жизненного мира и схемы, объясняющих поступок Юнга. По поводу языка и мышления различаются два случая: в одном они не являются техникой, в другом, если используются правила и методология, могут быть рассмотрены как интеллектуальная техника. В последней части статьи обсуждаются гибридные виды техники, конкретно – нейронные компьютеры. Автор показывает, что в нейрокомпьютере за счет технической имитации работы нейронной сети и обучения создается модель, позволяющая по заданию человека брать информацию из Интернета, строить письменную речь по правилам языка и рассуждения по правилам логики. При этом модель не заменяет собой естественный интеллект, который живет и разворачивается в людях и в социальных коммуникациях. Поскольку люди все время совершенствуют компьютерную технику и пытаются заменить естественный интеллект искусственным, постольку по продукту (результатам языкового общения и мышления) нейрокомпьютер как модель становится все более совершенным.

В XX веке в философии осуществляется ряд амбициозных попыток в систематическом виде представить современные представления о сложном и разнообразном феномене культуры, рассмотреть ее как единое целое, проанализировать ее развитие с разных точек зрения. Соответственно формируются подходы к ее изучению. Учитывая крайне неоднозначную социальную историю идеи культуры, в статье проанализировано ее место в размышлениях разных поколений российских философов. В основу статьи положены материалы книги «Философские поколения» (М., 2022), где представлены автобиографические нарративы российских философов середины ХХ – начала ХХI века. На основании их воспоминаний и размышлений исследуется развитие понятия «культура», его смысловые акценты в философских концепциях второй половины ХХ века. Богатый материал, представленный в этой «летописи московского философского сообщества», позволяет проследить специфику философских решений «проблемы культуры» и обратное воздействие структурных трансформаций культуры, искусства, эстетики на философию. Поиск релевантного философского языка описания культурной динамики в эпоху постоянных и множественных кризисов заслуживает отдельного внимания. Автор статьи предлагает искать пути локализации проблемы культуры в философском контексте, связанном с традицией, современностью и новыми методами гуманитарных исследований.

 В поисках специфики отечественного подхода к феномену культуры автор обращается к анализу дискуссий вокруг «философии культуры», «культурологии», cultural studies, «диалога культур». Особое внимание уделено гуманитарным дискуссиям 1980–1990-х годов. В частности, реконструируется дискуссия вокруг актуальности Серебряного века, «культ» которого пришелся на эти годы. Проведенное исследование позволило обозначить, с одной стороны, поколенческую специфику представленных в книге теоретических позиций и формулировок вопроса о культуре (фиксация точек непонимания и разрывов), а с другой – уловить следы их взаимодействий

Статья посвящена рассмотрению проблемы соотношения «антиметафизического» проекта М. Хайдеггера с так называемым «обвинительным делом», стремящимся, при содействии значительной части представителей современной западной философии, представить его философию в качестве метаполитического проекта утверждения приоритетной значимости немецких «почвы», «крови», «судьбы», «духа» для мировой истории. Апелляции к смыслу хайдеггеровской философии события как рефлексии об историчности свершения истины самого Бытия, не имеющей ничего общего с волей к власти, выступающей апогеем метафизического стиля мышления, отвергаются данными представителями как ложные и завораживающие мышление концепты, призванные затушевать, скрыть «истинные» намерения философа. Автором статьи представлен следующий тезис: «антиметафизический» проект является маркером того, что обвинения в национал-социалистическом характере философского мышления М. Хайдеггера лишены оснований и могут иметь отношение разве что к его личностным воззрениям, имевшим более или менее продолжительный характер. В основу развития данного тезиса положено рассмотрение критики французскими феноменологами Ж.-Л. Марионом и М. Анри фундаментальной онтологии М. Хайдеггера. При анализе взглядов указанных авторов в первой части статьи представлен историко-философский взгляд на онтологию интенциональности М. Хайдеггера как экстатическую сферу бытия сущего, или Логоса, выступающего ключевым элементом структуры фундаментальной онтологии и метафизики конечности «Бытие – Логос – Сущее».

В статье предпринята попытка определить специфику семиотической иерархии неопротестантизма, выявить ее структуру. Объектом исследования является догматический и праксиологический комплексы неопротестантизма, а предметом – структура их семиотической иерархии. В качестве базовой в исследовании применяется семиотическая методология. Определяется и объясняется терминология, используемая в иерархии.  Исследуется понятие иерофании как базовое в религиозном семиозисе. Приводятся его конфессиональные концепты (православие, католицизм). Рассматриваются исторические библейские факты иерофании. Исследуется их семиотическая структура. Прослеживается генетическое сходство фактов библейской иерофании с концептом иерофании в неопротестантизме. Подчеркивается непротиворечивость и дополняемость всех трех семиотических концептов. Также в работе закладываются предпосылки для исследования семиотической трансформации – семиотического дрейфа. Результатом исследования стало выявление специфических особенностей семиотики неопротестантизма, что позволяет вывести его за пределы оценочных суждений с позиций религиозной семиотики и преодолеть его богословскую и социальною маргинализацию.

Неожиданным эффектом эпистемологического анархизма П. Фейерабенда, возникающим как бы вопреки его тезисам, оказывается фундаментализм. Данный подход провозглашает свободу метода, плюральность, целью которой является освобождение исследовательской деятельности от методологического диктата. Однако указанные принципы, редуцируемые к лозунгу «сгодится всё», подводят к серьезному противоречию: если сгодится всё, то сгодится и диктат метода. При таких условиях эпистемологический анархизм с неизбежностью будет потворствовать фундаментализму, с которым, по существу, он призван был бороться. Данная проблема и является предметом рассмотрения настоящей работы. С точки зрения герменевтического подхода эпистемологический анархизм связан с более широким контекстом деонтологизации европейской философии. Это дает возможность толковать некоторые способы понимания теории П. Фейерабенда как переход науки от претензии на объективность к «социальному конструктивизму». Такой переход «переворачивает» классическую оппозицию «субъект – объект». Основываясь на положениях теории Б. Латура, автор предлагает иную трактовку работ П. Фейерабенда, указывающую на гибридизацию исследовательских стратегий и привычных форм выражения исследовательских программ. Следствием подобной интерпретации эпистемологического анархизма становится вывод о том, что научные методы не элиминируются в аспекте нормирования исследовательской деятельности, а приобретают новое свойство, понимаясь по преимуществу эстетически. Таким образом, дополнением к эпистемологическому анархизму П. Фейерабенда выступает концепт эстетического опыта, где метод науки становится «путеводителем» – способом выражения научных идей, свободно выбираемых по критерию информативной и понятийной доступности, возможности теоретического совершенствования и практической применимости. Важной характеристикой такого подхода является специфическое отношение к эмпиризму, так как именно концепт эстетического опыта направлен на использование эмпирических данных в качестве массива выражения и основного условия проблематизации истинности теории. В этой связи эстетический опыт, как и соответствующий ему эмпиризм, допускает, что принцип «сгодится всё» должен быть переформулирован в тезис «ничего не годится».