Идеи и Идеалы

В статье рассмотрена нереализованная идентичность, которая выражается в невозможности субъекта актуализировать свою идентичность из-за внутренних комплексов или социальных прессов. Вначале выделены основные виды ошибок, которые могут приводить к ошибочным действиям и процессам. Эти процессы формируют нереализованную идентичность. Первая ошибка заключается в ошибочном понимании собственного естественного состояния и общественных ожиданий. В этом случае субъект не может соотнести свои способности, характеристики и функциональные свойства с реальностью. В связи с этим возникает тенденция к формированию лишь видимой целостности идентичности, которая легко может разрушиться. В итоге субъект лишается возможности полностью состояться как личность. Такой вид идентичности назван «несостоятельной» идентичностью. Вторая ошибка заключается в смещении восприятия на внешние факторы, не обращая внимания на внутренние переживания и установки. Таким образом, происходит замещение своих интересов, потребностей, желаний другими, которые взяты из окружения. Формируется замещенная идентичность, которая тоже не обладает свойством завершенности из-за недостатка системных связей между личностью и реальностью. Далее рассмотрены основные причины формирования нереализованной идентичности. Причины разделены на разные системы: глобальная, локально-социальная и индивидуальная. Таким образом, первой причиной обозначена глобализация. Её влияние охватывает все последующие системы. Глобализация ведет к размытию норм, дифференциации и разобщенности ценностей и взглядов. В следующую систему включены процессы воспитания внутри разных социальных институтов. Обозначены основные проблемы при воспитании и взрослении, которые влияют на формирования идентичности. На следующем уровне лежат субъективные искажения, комплексы и ошибки, которые ведут к нереализованности. В них входит неспособность к концентрации и принятию последствий выбора, связанные с недостатком ответственности; отрицание биологических детерминант и нарратива собственного существования, недостаток жизненных ресурсов.

В статье анализируются основные версии возникновения и эволюции музыкального минимализма, предложенные как отечественным, так и зарубежным искусствознанием. В отечественной литературе 80-90-х гг. сложилось мнение, что происхождение музыкального минимализма стало реакцией на предшествующий ему европейский авангард. Однако сегодня данное утверждение выглядит несколько умозрительным и не вполне достоверным, что обусловлено объективными историческими причинами. Существовавший в советское время недостаток информации о всем многообразии западного искусства заставлял восполнять информационные лакуны теоретическими конструкциями и предположениями, одно из которых превратилось в искреннюю убежденность многих исследователей в том, что каждое новое авангардное явление возникало как реакция на предыдущее. При недостатке фактов такой взгляд мог считаться вполне оправданным, но он не позволял распознать подлинную природу минимализма. Современный уровень информационной доступности позволяет преодолеть сложившийся стереотип относительно генезиса и эволюции минимализма. В статье показано, что в его становлении очень велика роль интернационального творческого объединения «Флюксус», в рядах которого свободно обменивались идеями как представители европейского авангарда, так и американские экспериментаторы. В музыкальном минимализме слились очень разные и подчас недооцененные истоки, среди которых – наследие музыкального и немузыкального авангарда, абстракционистский и визуальный Мinimal Аrt, экспериментальный аудио техницизм и акционизм, обращение к неевропейской музыке. Этот сплав идей и художественных техник в итоге сформировал новый синтетический феномен – особый минималистичный стиль ряда американских композиторов – Т. Райли, С. Райха, Ф. Гласса, Дж. Адамса, а также европейских, среди которых самой заметной фигурой стал М. Найман. Именно Найман предложил распространить термин «минимализм» на музыкальное искусство, начиная с творческих поисков Дж. Кейджа и его последователей. В последние же десятилетия среди отечественных музыковедов по отношению к минимализму все чаще добавляется приставка «пост», возвещающая переход к эре постминимализма. Однако в авангардных течениях подобный переход никогда не был синхронным и происходил постепенно, когда предмет художественной рефлексии последовательно отвергал и вытеснял собой прежний модернистский концептуализм, актуализируя непосредственное восприятие и эмоциональную реактивность. Однако в музыкальном минимализме, включая его российскую ветвь, упомянутый процесс еще не пришел к завершающей стадии.

В статье рассматривается кино как инструмент «мягкой силы» государств на примере кинематографа Испании и США. Показаны разные подходы: с одной стороны, США, которые используют универсальные концепты, с другой – Испания, использующая стереотипные представления и узнаваемые образы о своей стране. В американских фильмах чаще всего обращаются к общечеловеческим темам, понятным всем людям: борьба добра и зла (причем зло – универсальное, грозящее всему миру, а добро – США), любовь, счастье, сострадание. Даже если в американских кинолентах поднимаются вопросы сугубо национальные (например, расизм), данные проблемы подаются как общечеловеческие: как проблема человеческого достоинства, чести и т.п. В испанском кино активно используются устоявшиеся стереотипы об Испании, ее культуре: коррида, фламенко, андалузский фольклор, традиционная кухня и одежда (например, костюм матадора), а также типичные, узнаваемые образы испанского мужчины и женщины («испанский мачо» Антонио Бандерас и смуглая, страстная, красивая «Кармен» – Пенелопа Крус) – всё это формирует понятие «españolada». В США официально не оказывается поддержка своего кинопроизводства, а осуществляется координация и проводятся консультации с кинокомпаниями и режиссерами через неофициальные ресурсы, прежде всего, Американскую ассоциацию кинокомпаний, в руководстве которой много бывших чиновников Белого дома. Испания, напротив, активно поддерживает своих кинопроизводителей, помогает продвигать испанские киноленты на международной арене, развивает совместное кинопроизводство, на государственном уровне стимулирует съемки кинофильмов, в том числе и иностранных, с использованиям испанских локаций и т.п. Таким образом, можно видеть два разных подхода к кино как инструменту «мягкой силы», и хотя американское кино, безусловно, преобладает на мировом рынке, следует отметить очевидные успехи испанского кино, которое становится всё более популярным.

В статье рассматривается уникальность современной архитектуры Японии с точки зрения сочетания эстетических принципов, истоки которых восходят к традиционной религиозно-философской мысли дальневосточной цивилизации, с новыми приемами проектирования. Проводится ретроспективный анализ ее становления, начиная с эпохи Мэйдзи. Раскрывается феномен природосообразности архитектуры метаболизма и минимализма на основе анализа важнейших японских эстетических принципов, следование которым позволило современным японским архитекторам создать архитектурное знаково-символическое пространство, наполненное глубинными смыслами, отражающими связь времен и поколений. Рассмотрено понимание формы в дальневосточной эстетической традиции, посредством анализа понятий катати, ката и сугата, а также её детерминация в рамках «эстетики ветра». Выявлено значение мировоззренческих принципов каёи и ма в формообразовании в архитектуре метаболизма и минимализма, а также в организации пространства. Конкретизация принципа каёи применительно к архитектурной форме заключается в признании слоистости и двойственности последней. Форма скрывает внутреннее смысловое содержание архитектурного объекта, являясь своего рода оболочкой, символом. Кроме того, экспликация принципа каёи наблюдается в переходе внутреннего пространства во внешнее. Так достигается чувство единения с природой даже в условиях урбанизированной среды. Данный принцип воплотился в эстетической концепции ренментай.

Категория ма в архитектуре – это пространственно-временной интервал. Применительно к архитектурному пространству ма отражает пустоту и ритм. Ма объединяет и сплавляет пространство и время; выражается в таких вещах, как проемы, переходные пространства, пространство определяющее форму, плавно меняющиеся формы.

Анализ принципа избывания цвета, приходит к выводу о том, что формирование эстетики черно-белого есть отражение характеристики ваби – простоты. На примере семиотического анализа работ архитекторов-метаболистов и минималистов, в числе которых проекты Кисё Курокавы, Кензо Танге, Тадао Андо, рассмотрена реализация некоторых традиционных эстетических принципов в современной японской архитектуре, что позволило достичь гармонии архитектуры и природы.

Статья посвящена проблеме включенности личности в танцевальную деятельность. В работе используется междисциплинарная методология исследования: проводится семиотический анализ танцевального языка и рассматриваются особенности танцевального знака, а также дается психологическое описание личности танцоров, создается психологический портрет. Согласно методологии культурно-исторического подхода, знак берется в его инструментальной функции и направленности. Высказывается гипотеза о двойственной направленности танцевального движения как выразительного языка: на зрителя в качестве визуального компонента знака, и на самого танцующего через кинестетический компонент. Материалом танца как вида художественной деятельности является тело танцора, которое подвергается переозначиванию и символизации. Не только тело, но и вся личность может становиться материалом танца, включаться и преображаться в ходе танцевальной деятельности. Двунаправленность танцевального знака может приводить к расхождению, разрыву функции танцевального движения, что выражается в объектном отношении к собственному телу, в жестком контроле движений и невключенности эмоциональной и чувственной сферы личности в танцевальную деятельность. Сценические формы танца в большей степени способствуют указанному расхождению, развивая преимущественно двигательную технику в отрыве от смысловой стороны движения и ориентируясь на визуальную выразительность танца. С другой стороны, обрядовые, сакральные, ритуальные танцы, многие формы современного свободного танца способствуют целостному включению человека в танец и направлены на преображение личности в пластическом действии. На основе биографического материала проанализированы судьбы выдающихся танцовщиков и педагогов танца. Показано, как объектное отношение к собственному телу и собственной личности может приводить к внутреннему расколу и утрате субъектности. Противоречие может возникать между опытом личности в танце и ее поведением в реальной жизни. Оно снимается при условии осуществления человеком преобразующей деятельности – работы над собой.

В статье рассмотрены вопросы социально-философской и культурологической мысли как фактор взаимодействия России и Сербии в современном европейском пространстве. Представлены исторические периоды развития взаимоотношений и социально-культурные связи двух стран, начиная с I тысячелетия. Работа ориентирована на выявление ментальной, культурной и исторической общности наших народов, что способствует развитию взаимодействия двух стран в области научного сотрудничества, социально-философских, культурных и духовных связей. Автором определена роль языка общения, рассмотрен такой важный пласт культуры Сербии, как православие. С этим связаны аспекты духовного и культурного единства России и Сербии, сформировавшие единство во взглядах представителей сербской науки и культуры – социально-философской и духовно-культурной мысли. Определена роль Центра культуры и науки «Русский дом» в Белграде как опоры, средоточия культурной, научной и религиозной жизни российской иммиграционной общины, являющего собой пример проявления российско-сербских духовных, социально-философских и культурных связей.

Основное внимание в работе уделяется такому феномену межкультурных контактов России и Сербии, как научное и культурное влияние русской интеллигенции после революции 1917 года. Несколько волн русской эмиграции XIX–XX вв. оказали значительное воздействие на духовную культуру Сербии, архитектуру, гражданское строительство, сферу искусств. Указывается, что одним из первых объединений русских постоктябрьских эмигрантов стало Археологическое общество Сербии (1921 год), представителем которого был историк-славист А.Л. Погодин. В истории эмиграции русской интеллигенции в Сербию особенную роль сыграл печально знаменитый «Философский пароход» 1922 года. В текущем году петербургская научная общественность широко отметила столетие этого исхода российской интеллигенции, которое знаменовало собой потерю духовных сил для советской России, но значительно обогатило культуру, науку, архитектуру и театральное искусство Сербии, а значит и на европейском пространстве.

Статья представляет собой обобщение результатов дискуссии, развернувшейся на страницах журнала «Идеи и идеалы» после опубликования статьи П.А. Ореховского и В.И. Разумова «Наступление нарциссической культуры: последствия для образования, науки и политики». Всего в дискуссии участвовали 11 авторов. Подводя итоги дискуссии, отметим, что нарциссизм вызывает интерес как тема междисциплинарных исследований и обсуждений. В то же время имеющиеся материалы позволяют заключить, что как сам феномен нарциссизма, так и его рефлексия специалистами находятся на начальной стадии формирования. Опубликованные статьи позволяют сделать вывод, что разные группы авторов по-разному интерпретируют как саму культуру, так и современный феномен нарциссизма. Понимание культуры как совокупности практик, использованное П.А. Ореховским и В.И. Разумовым, разделяется Н.И. Мартишиной, В.А. Скоревым, Ю.Ю. Першиным, Г.А. Илларионовым, В.И. Кудашовым. Подход к культуре как к метасистеме характерен для работ А.Г. Теслинова и Л.Ю. Логуновой. Рассмотрение культуры как черты когнитивности предложен О.В. Хлебниковой («понятийное» и «клиповое» мышление), различение социалистической и капиталистической («некрофильской») культуры используется С.М. Журавлевой. Таким образом, нарциссизм рассматривается в весьма различающихся между собой контекстах, что затрудняет его понимание и делает, по сути, невозможным выработку конвенционального отношения к практикам, реализующимся в политике, науке, образовании. К последующим обсуждениям теории и практики нарциссизма уместно отнести тему связей нарциссизма с религиозностью. В прогностическом плане интересно рассмотреть перспективы связей нарциссизма с будущим постмодернизма и общества массового потребления. По мнению П.А. Ореховского и В.И. Разумова, если рассматривать состоявшуюся дискуссию как эксперимент по индикации научной риторики, то его результаты убедительно свидетельствуют как о плодотворности концепта нарциссизма, так и о правомерности тревоги за сохранение универсума прежних практик и конвенций. Отсутствие четкости в понимании нарциссизма свидетельствует о том, что данное явление только начинает привлекать внимание специалистов.

Статья посвящена анализу осмысления культурной единицы «дорога» в исследовательской литературе. Раскрыты особенности интерпретации понятия «дорога» в работах разной научной направленности. Необходимость подобного анализа обусловлена терминологическим многообразием, существующим в теоретической рефлексии над многоплановым феноменом дороги, приводящим к тому, что даже в рамках одного исследования авторы зачастую применяют различные термины как равнозначные. В статье сделана попытка выявить доминирующий в той или иной области научного знания ракурс рассмотрения культурного феномена «дорога», и тем самым выделить некоторые сложившиеся традиции в его социально-гуманитарном осмыслении.  

В частности, определено, что в исследованиях этнографов дорога описывается как архетип и мифологема. Архетип дороги, понимаемый как разновидность пространственного архетипа, сложившийся в коллективном сознании и находящий свое выражение в этнических текстах, традициях, ритуалах, занимает значимое место в картине мира разных народов. Описание дороги как мифологемы позволяет выявить в ней сакральную семантику (дорога как путь в «иной» мир, граница между «своим» и «чужим», «нечистое место»). В литературоведческих работах дорога рассматривается как хронотоп, объединяющий пространственные и временные отношения в художественном тексте. Хронотоп дороги приобретает в отечественной литературе XIX–XXI вв. значение сюжетообразующего, организационного центра, и вариативность проявления этой тенденции в произведениях разных периодов и конкретных авторов подчеркивается целым рядом исследователей. Анализ дороги как метафоры присутствует в лингвистических работах: авторами предлагаются различные варианты метафоризации, в частности, такие, как «путь жизни/путь смерти», «путь познания», «путь труда», «путь спасения/путь греха», «путь созидания/путь разрушения». Культурологический подход позволяет рассматривать дорогу как концепт, что выражается, в частности, в разделении понятий «дорога» и «путь». В рамках философии культуры дорога приобретает значение культурной универсалии, присутствующей в разных культурах, в разных моделях мира: мифологической, религиозной, философской, художественной. Искусствоведение акцентирует внимание на характеристике художественного образа дороги. В статье делается вывод о значимости феномена дороги как неотъемлемой части культуры на всех этапах ее развития, достаточно основательной изученности дороги как явления культуры, о формировании в отечественной исследовательской литературе разных концептуальных схем ее описания.

Предметом настоящей статьи является изучение жанровых областей репрезентации армии как социокультурного института в видеоиграх. Для решения задач исследования были применены такие методы, как классификация – для определения основных вариантов репрезентации армии в видеоиграх, структурно-функциональный метод – для выделения медиахарактеристик игр, прогнозирование – для выявления перспектив жанрового и идейного сдвига в военных видеоиграх. В результате исследования обнаружено, что современные персонифицированные военные игры смещаются от эпохи Второй мировой в прошлое – например, к Первой мировой войне или Средневековью. Меняется их идейное наполнение и содержание: от линейного выполнения тактической задачи к развернутому повествованию, раскрывающему трагизм и героику военных конфликтов. По мнению автора, важным аспектом успеха военно-патриотического воспитания и прагматики видеоигр в контексте современной культуры России является не просто постановка задачи создания игр, героизирующих наше военное прошлое, но и регуляция образа российской армии сегодня. Инструментом для этого могут стать симуляторы повседневной деятельности, приключенческие игры о буднях пограничников, связистов, подводников в походе, менеджеры управления воинской частью. Их потенциал способен продемонстрировать армию как институт сохранения мира и обеспечения безопасности. Автором предполагается, что такой жанровый эксперимент в военных видеоиграх позволит популяризировать российские военные видеоигры на рынке. В выводах исследования представлены четыре жанра репрезентации армии в видеоиграх, в которых идейная парадигма выстроена вокруг личного героизма или командного гения, а также личной исключительности в экстремальных обстоятельствах военных действий. Последняя формируется самим жанровым характером видеоигр, genre is message. Автором выявлено, что доминирующим жанром сегодня является action shooter, из-за которого теряется связь между армией и категориями мира и безопасности и искажается категориальная картина мира, создаваемая играми военного жанра. Выявленный жанровый сдвиг имеет деструктивный характер, так как направлен на слом социокультурных институтов армии.

В статье представлены результаты герменевтического анализа творчества британского дизайнера Александра Маккуина. Телесность понимается как система знаков, нанесенных на тело человека. Одежда является важнейшей частью телесности, конструируемой дизайнерами. Наряд – это ансамбль элементов одежды, который является художественным высказыванием. Маккуин осознавал перегруженность тела символическими значениями. Его задача как дизайнера заключалась в конструировании модной телесности, что означает контроль частей тела с помощью вестиментарных инструментов – силуэта, материала, цвета, кроя, и др. Эстетическая программа Маккуина проблематизируется через образ «сильной женщины». Анализируется смысл, вложенный дизайнером в этот концепт. Анализ производится на фоне других концептов «сильной женщины», созданных европейскими, американскими и японскими дизайнерами. Отмечается и подчеркивается, что концептуальные героини творчества Маккуина обитают в точках экстремума логоцентрического общества: это проститутки, святые, аристократки, психически больные и прочие. Одни существуют в низовой зоне (вампиры, ведьмы, преступницы и т.д.), другие, как Жанна Д’Арк и Екатерина Великая, попадают на самый верх мужского порядка, противореча своим существованием его устройству. Одиночество женщин Александра Маккуина, осевшее на социальных точках экстремума, мало коррелирует с привычными образами сильных женщин, транслируемых современной культурой.

Автор выдвигает гипотезу, что Маккуин создает образ сильной женщины через конструирование «обреченной» и «выдающейся» телесности, что точнее всего выражается в концепте «мученицы». Создавая образы сильных героинь, Маккуин изобрел женщину, не расшатывающую логоцентрический порядок, а укрепляющую его благодаря своей гибкости и адаптивности к любым обстоятельствам. Женщина, таким образом, оказывается «запасным мужчиной», решая те задачи, с которыми мужчины не справляются.