Идеи и Идеалы

Автор показывает, что гуманизм как идеологическое направление зашёл в тупик, превратился в набор лозунгов, далёких от жизни. На фоне этих лозунгов совершаются массовые преступления против человека, продолжается разрушение окружающей природы. Постгуманизм начался с доказательств того, что человек не является вершиной мироздания. Эти доказательства, по мнению автора, впервые появились в XIX веке в трудах А. Шопенгауэра и Ф. Ницше. Длительное время постгуманизм развивался как направление в литературоведении, как анализ отдельных особенностей изменения общественного сознания на примере персонажей художественных произведений. На следующем этапе постгуманизм перешёл в сферу философии и формирования собственно особой теории  постгуманизма. Параллельно стало развиваться направление постгуманизма, максимально приближённое к практике и достижениям научно-технического прогресса, получившее название трансгуманизма. Мир будущего в концепции трансгуманизма видится как эволюция, последовательное порождение новых поколений киборгов. В статье рассмотрены также примеры описания будущего последователями литературного и философского постгуманизма.

Многие современные исследователи отвергают веберовскую гипотезу о связи Реформации с формированием рационального капитализма. Стоит согласиться с критиками, что Вебер не представил законченной теории происхождения капитализма. Тем не менее веберовская гипотеза дает указания на необходимое (но недостаточное) условие формирования современного капитализма. При этом она объясняет не столько формирование капиталистического духа в принципе – как чего-то неизменного и единообразного для всех стран и веков, сколько один, но исторически ключевой эпизод в развитии капитализма. Задачу формирования духа капитализма впервые успешно выполнил протестантизм, поскольку он является проявлением антитрадиционализма и индивидуализма. Также он был более открыт к социальным новациям и способствовал разрушению общинных связей. Реформация создала идеологические и психологические предпосылки первоначального накопления капитала и способствовала формированию капиталистически мотивированных классов предпринимателей и пролетариата.

Статья предлагает очерк истории и основных принципов философии машинизма. Рассмотрены социокультурные и коммуникативно-дискурсивные условия тенденции максимального расширения области значения понятия «машина». Одной из задач выступило разграничение мировоззренческой позиции, анализирующей специфику, развитие и проблемы взаимоотношения человека и машины, и философского тренда машинизма. Проанализирована роль в формировании машинизма обширного семантического спектра слова μηχανή, а также когнитивного функционала концептуальной метафоры machina mundi. Обозначены принципы формирования нововременного механицизма и машинизма в современной философии. Для выявления специфики машинизма проанализирована его связь, сходство и различия с философией механицизма. Показано, что концептуальная метафора machina mundi может представлять собой противоположные онтологические конструкции в зависимости от образа машины, который, в свою очередь, зависит не столько от характеристик технических устройств-образцов, сколько от ожиданий философии в отношении активности человека. Рассмотрено влияние психоаналитического дискурса и шизоанализа на становление образа машины, парадигмального для современного машинизма; проанализирован вклад в этот тренд З. Фрейда, Ж. Лакана, Ф. Гваттари и Ж. Делеза. Показано, что машинизм может выступать своего рода интегральной характеристикой даже тех концепций, которые противостоят друг другу по своим основным позициям. Обосновывается тезис о том, что машинизм выступает в первую очередь онтологической конструкцией: он предлагает такие условия понятности опыта, которые, с одной стороны, радикально разрывают с прошлым, а именно со стратегией Модерна, но с другой – выступают модусом еще более древней онтологической конструкции – мифа о «больной реальности». Дается краткий анализ проективных позиций машинизма. Показано, что в качестве проекции будущего роль машинизма связана с различными модусами футурологической капитуляции человека. Кратко проанализированы позиции Л. Брайанта, Н. Ланда и др. 

В статье автор рассматривает вопросы, которые встают перед поколениями «Зет» и «Альфа», в разрезе стремительно развивающийся цифровизации и растущий роли искусственного интеллекта в жизни человека. Автор основывается на концепции способов постижения бытия Мартина Хайдеггера. Анализируется классическое постижение бытия с учетом изменений, которые произошли вследствие повсеместной цифровизации общества. Рассматривается влияние цифровизации на состояние современного общества, на основополагающие вопросы этики: свободу воли, смысл жизни и назначение человека. Новые технологии предлагают для человека небывалые возможности – повсеместный и практически мгновенный доступ к любой информации, развлекательные сервисы, – однако автор акцентирует внимание на том, что у данных возможностей существует и обратная сторона, которая выражается в ограничении личной автономии и в негативном влиянии на когнитивные функции человека.

В заключении статьи автор делает вывод о том, что существует две категории, с помощью которых сегодня можно быть включенным в реальный мир и при этом сохранить личную свободу и стремление к независимости от системы: это творчество и познание. 

В статье рассматривается феномен социальных практик, их значение в контексте современного социального развития, а также обосновывается значимость их исследования на разных уровнях научного знания. Теоретико-методологический анализ концепций социального конструктивизма, структуралистского конструктивизма и теории структурации позволил выявить основные подходы к трактовке понятия  «социальные практики», а также механизмы их формирования и воздействия на развитие общества. Анализ теории структурации раскрывает значимость социальных практик в поддержании структуры общества, исторической преемственности и формировании габитуса.

Выявляется дуальный характер социальных практик, состоящий в том, что, с одной стороны, они лежат в основе возникновения социальных процессов, а с другой – отдельные социальные процессы детерминируют новые социальные практики. Посредством теоретической рефлексии важнейших социальных процессов современности – глобализации, миграции, урбанизации, рурбанизации – выявляется их взаимообусловленность с социальными практиками. Рассматривается механизм детерминации новых социальных практик в транслокальном жизненном пространстве, и выявляется их влияние на формирование тенденций развития социального взаимодействия и образа жизни. Маятниковая миграция обусловила возникновение как транслокального жизненного пространства, так и соответствующих социальных практик. Локализация маятниковой миграции в агломерации детерминировала возникновение процесса рурбанизации на основе транслокальных практик, следствием которого является трансформация как образа жизни сельчан, так и габитуса. Вышедшая за пределы региона межрегиональная маятниковая миграция определила новые социальные вызовы, приведшие к формированию соответствующих им социальных практик в условиях детерриторизации семейных групп. Социальные практики исторически обусловлены, отражают накопленный опыт поколений в каждой культуре и являются инструментом поддержания межпоколенческой связи. В современном обществе высокие темпы социальной динамики объективно обусловили трансформацию прежних социальных практик и формирование новых. Этот процесс проявляется на уровне их воспроизводства и вместе с тем затрагивает глубинные механизмы функционирования общества, частью которых является габитус и его трансформация.

В статье рассматривается феномен социальных практик, их значение в контексте современного социального развития, а также обосновывается значимость их исследования на разных уровнях научного знания. Теоретико-методологический анализ концепций социального конструктивизма, структуралистского конструктивизма и теории структурации позволил выявить основные подходы к трактовке понятия  «социальные практики», а также механизмы их формирования и воздействия на развитие общества. Анализ теории структурации раскрывает значимость социальных практик в поддержании структуры общества, исторической преемственности и формировании габитуса.

Выявляется дуальный характер социальных практик, состоящий в том, что, с одной стороны, они лежат в основе возникновения социальных процессов, а с другой – отдельные социальные процессы детерминируют новые социальные практики. Посредством теоретической рефлексии важнейших социальных процессов современности – глобализации, миграции, урбанизации, рурбанизации – выявляется их взаимообусловленность с социальными практиками. Рассматривается механизм детерминации новых социальных практик в транслокальном жизненном пространстве, и выявляется их влияние на формирование тенденций развития социального взаимодействия и образа жизни. Маятниковая миграция обусловила возникновение как транслокального жизненного пространства, так и соответствующих социальных практик. Локализация маятниковой миграции в агломерации детерминировала возникновение процесса рурбанизации на основе транслокальных практик, следствием которого является трансформация как образа жизни сельчан, так и габитуса. Вышедшая за пределы региона межрегиональная маятниковая миграция определила новые социальные вызовы, приведшие к формированию соответствующих им социальных практик в условиях детерриторизации семейных групп. Социальные практики исторически обусловлены, отражают накопленный опыт поколений в каждой культуре и являются инструментом поддержания межпоколенческой связи. В современном обществе высокие темпы социальной динамики объективно обусловили трансформацию прежних социальных практик и формирование новых. Этот процесс проявляется на уровне их воспроизводства и вместе с тем затрагивает глубинные механизмы функционирования общества, частью которых является габитус и его трансформация.

Статья посвящена попытке философского анализа генезиса трансгуманистического мироощущения в условиях взрывного развития науки и техники и активного использования конвергентных технологий, изменяющих характер взаимодействия не только человека и окружающей среды, но и самих человека и среду. Целью статьи является экспликация онтологических рисков цифровизации, одновременно являющихся предвестниками усиления трансгуманистической парадигмы. Автор разграничивает понятия оцифровки и цифровизации, далее рассматривая последнюю как фактор трансформации образа мысли и жизни человека. Выдвигается тезис о том, что цифровизация является основным инструментом начального этапа перехода общества на трансгуманистические рельсы, являясь одной из антропотехник, призванных бесконечно улучшать человека. Исследовательский фокус сосредотачивается на рассмотрении формирования трансгуманистического мировоззрения и того, какую роль в этом процессе играет цифровизация. Автором статьи установлена цикличность процесса цифровизации. В качестве «витков» цикла выделяются следующие этапы цифровизации: появление и распространение интернета (всемирная паутина предоставила необходимую для дальнейших процессов питательную среду); распространение социальных сетей и онлайн-сервисов; развитие и распространение нейросетей. Автор отмечает, что в общественной практике цифровизация закреплялась преимущественно посредством распространения социальных сетей и онлайн-сервисов. Определено, что именно на этом этапе появляется риск усечения контакта человека с реальностью. В качестве следующей фазы цифровизационного цикла автор предлагает рассматривать взрывное развитие и распространение нейросетей. Уточняется, что в фазе распространения и совершенствования обучаемых программ в силу особенностей их функционирования появляются риски, связанные с пренебрежением реальностью посредством умаления значения источников данных. Помимо этого, на протяжении всего жизненного цикла цифровизации присутствуют риски для здравого смысла и дедуктивного мышления. Также можно наблюдать разной степени усечение доступа к реальности, угрожающее «выкорчевыванием» человека из его жизненного мира. Отталкиваясь от этого, автор эксплицировал онтологические ловушки цифровизации, по сути подталкивающие человека к практикованию трансгуманистической идеологии. Исходя из тезиса, что источник данных, здравый смысл и способность к образованию общих понятий – «три кита» связи человеческого сознания с действительностью и самоидентификации, Р. А. Иванова приходит к выводу, что именно в этих чувствительных аспектах скрываются онтологические ловушки цифровизации – факторы, незаметно «разъединяющие» человека с его жизненным миром. В качестве таких факторов исследователь называет неопределенность источников данных, дискретность здравого смысла и нарушение способности к образованию общих понятий. При исследовании использовались методы онтологического и структурного анализа.Статья посвящена попытке философского анализа генезиса трансгуманистического мироощущения в условиях взрывного развития науки и техники и активного использования конвергентных технологий, изменяющих характер взаимодействия не только человека и окружающей среды, но и самих человека и среду. Целью статьи является экспликация онтологических рисков цифровизации, одновременно являющихся предвестниками усиления трансгуманистической парадигмы. Автор разграничивает понятия оцифровки и цифровизации, далее рассматривая последнюю как фактор трансформации образа мысли и жизни человека. Выдвигается тезис о том, что цифровизация является основным инструментом начального этапа перехода общества на трансгуманистические рельсы, являясь одной из антропотехник, призванных бесконечно улучшать человека. Исследовательский фокус сосредотачивается на рассмотрении формирования трансгуманистического мировоззрения и того, какую роль в этом процессе играет цифровизация. Автором статьи установлена цикличность процесса цифровизации. В качестве «витков» цикла выделяются следующие этапы цифровизации: появление и распространение интернета (всемирная паутина предоставила необходимую для дальнейших процессов питательную среду); распространение социальных сетей и онлайн-сервисов; развитие и распространение нейросетей. Автор отмечает, что в общественной практике цифровизация закреплялась преимущественно посредством распространения социальных сетей и онлайн-сервисов. Определено, что именно на этом этапе появляется риск усечения контакта человека с реальностью. В качестве следующей фазы цифровизационного цикла автор предлагает рассматривать взрывное развитие и распространение нейросетей. Уточняется, что в фазе распространения и совершенствования обучаемых программ в силу особенностей их функционирования появляются риски, связанные с пренебрежением реальностью посредством умаления значения источников данных. Помимо этого, на протяжении всего жизненного цикла цифровизации присутствуют риски для здравого смысла и дедуктивного мышления. Также можно наблюдать разной степени усечение доступа к реальности, угрожающее «выкорчевыванием» человека из его жизненного мира. Отталкиваясь от этого, автор эксплицировал онтологические ловушки цифровизации, по сути подталкивающие человека к практикованию трансгуманистической идеологии. Исходя из тезиса, что источник данных, здравый смысл и способность к образованию общих понятий – «три кита» связи человеческого сознания с действительностью и самоидентификации, Р. А. Иванова приходит к выводу, что именно в этих чувствительных аспектах скрываются онтологические ловушки цифровизации – факторы, незаметно «разъединяющие» человека с его жизненным миром. В качестве таких факторов исследователь называет неопределенность источников данных, дискретность здравого смысла и нарушение способности к образованию общих понятий. При исследовании использовались методы онтологического и структурного анализа.

Дебаты об использовании и регулировании искусственного интеллекта демонстрируют неоднозначность его воздействия на демократический политический процесс с точки зрения рисков и возможностей. Распространение технологий искусственного интеллекта может повлиять на индивидуальную и коллективную автономию, либо изменяя социальные и политические практики, которые по-разному формируют индивидуальный выбор, либо напрямую затрагивая фундаментальные права. Опасность заключается не в краткосрочных манипуляциях, а в долгосрочной эрозии инфраструктурных условий публичной сферы. Для лучшего понимания реконфигурации меняющихся вариантов действий отдельных лиц, корпораций и государств необходимо детальное изучение переплетения технологий искусственного интеллекта и демократического развития с учетом конкретных сторон политической жизни общества. В статье анализируется терминологическая неопределенность понятия искусственного интеллекта в контексте его влияния на политику и демократический процесс. Констатируется, что исследования в области искусственного интеллекта решают эту проблему различными формами дискурсивной критики, когда внимание сосредотачивается не на определениях, а на способах интерпретации и их последствиях. При анализе взаимосвязей между искусственным интеллектом, политикой и демократией особое внимание в статье уделяется таким аспектам, как политическое самоопределение, политическое участие и демократическое управление. Подчеркивается важность эффективного надзора со стороны правительства и гражданского общества за компаниями, разрабатывающими и использующими технологии искусственного интеллекта. Это подразумевает, в частности, создание эффективных институтов, способных отстаивать общественные интересы и гражданские и демократические права, в том числе вопреки техническим возможностям и экономическим стимулам. Делается вывод, что влияние искусственного интеллекта на политический процесс и демократию будет усиливаться, что приводит к необходимости профессионализировать и развивать его систематическое междисциплинарное исследование.

Проблема рациональности на границе выразимости и возможностей мышления человека дискутируется при сопоставлении естественного и искусственного интеллекта (ИИ). В статье проводится различение понятий интеллекта и мышления. При этом интеллект определяется как поле рационального, всегда работающего в границах выразимости, а мышление включает в свою структуру невыразимость. Разграничить интеллект и мышление можно через обращение к ИИ, сформулировав для него группы ограничений, которые вместе с этим являются границами выразимости.

Рассмотрены четыре группы ограничений ИИ: 1) материальное обеспечение хранения больших данных, где мы приходим к ресурсному ограничению ИИ; 2) вычислительные возможности программного кода, где мы приходим к принципиальной невычислимости мозга человека; 3) группа пространственно-временных условий вычислительной процедуры, которая распаковывается шестью разновидностями ограничений этого типа:

3.1) ИИ как замкнутая по времени система с деградированным будущим; 3.2) ИИ как замкнутая по времени система с деградированным не только будущим, но и прошлым; 3.3) разнородность пространства-времени Г. Б. Минковского; 3.4) биологическое пространство-время В. И. Вернадского; 3.5) кайрос; 3.6) реальное время. Четвертой группой ограничений являются цивилизационные условия развития общества, где пределом ИИ определяется ноосфера по В. И. Вернадскому.

При переносе данной схемы ограничений для ИИ на сознание человека в нем можно точнее определить границу между естественным интеллектом и мышлением. Мышление может быть рассмотрено как часть сознания, внеположенная интеллекту и определяющая развитие как самого человека, так и ИИ. Из этого определения выводится естественная схема взаимодействия человека с ИИ.

Со времен изобретения книгопечатания человечество не переживало такой революционной ситуации по отношению к сохранению и воспроизведению информации, какую переживает сейчас. Мы живем в среде, где неотъемлемой частью повседневной жизни стали новые технологии и социальные медиа, применение и использование которых сделало человека зависимым от них. Отличительной особенностью этой среды является визуализация пространства, насыщенного зрительными образами, знаками. То, что ранее было представлено полноценным текстом, трансформировалось, визуальный компонент стал превалировать над вербальным. В связи с этим качественно поменялась и продолжает меняться письменная коммуникация – текст стал креолизованным. Это означает, что его фактура состоит из двух негомогенных частей – вербальной и невербальной, причем первая иногда полностью заменяется языком идеограмм и смайликов (эмодзи). Полагаем, что именно это явление изменяет наше восприятие и нашу речь, формируя новые привычки и способы коммуникации в современном мире. В далекой перспективе, с учетом современного темпа замещения текста визуализацией, это может привести к деградации письменной коммуникации и умственного уровня человека в целом в будущем. Если в 80-х годах XX века ученые фиксировали так называемый «эффект Флинна», заключающийся в стабильном росте показателей среднего IQ жителей США, то после 2000 года наблюдается «обратный эффект Флинна»: рост IQ значительно замедляет темпы. Итак, предполагаем, что идущее с ускорением наложение визуальности, сменяющее доминирование вербальности, негативно влияет на интеллектуальный уровень новых поколений.Со времен изобретения книгопечатания человечество не переживало такой революционной ситуации по отношению к сохранению и воспроизведению информации, какую переживает сейчас. Мы живем в среде, где неотъемлемой частью повседневной жизни стали новые технологии и социальные медиа, применение и использование которых сделало человека зависимым от них. Отличительной особенностью этой среды является визуализация пространства, насыщенного зрительными образами, знаками. То, что ранее было представлено полноценным текстом, трансформировалось, визуальный компонент стал превалировать над вербальным. В связи с этим качественно поменялась и продолжает меняться письменная коммуникация – текст стал креолизованным. Это означает, что его фактура состоит из двух негомогенных частей – вербальной и невербальной, причем первая иногда полностью заменяется языком идеограмм и смайликов (эмодзи). Полагаем, что именно это явление изменяет наше восприятие и нашу речь, формируя новые привычки и способы коммуникации в современном мире. В далекой перспективе, с учетом современного темпа замещения текста визуализацией, это может привести к деградации письменной коммуникации и умственного уровня человека в целом в будущем. Если в 80-х годах XX века ученые фиксировали так называемый «эффект Флинна», заключающийся в стабильном росте показателей среднего IQ жителей США, то после 2000 года наблюдается «обратный эффект Флинна»: рост IQ значительно замедляет темпы. Итак, предполагаем, что идущее с ускорением наложение визуальности, сменяющее доминирование вербальности, негативно влияет на интеллектуальный уровень новых поколений.

В статье рассматриваются взгляды участников сайта «Царьград» и некоторых методологов на возрождение России и спасение мира. Отмечаются особенности их мышления и дискурсов: отражение чаяний и ценностей самих этих участников, утопизм и бездоказательность. Намечается история идейных влияний на эти взгляды, которая тянется от работ П. Я. Чаадаева, Ф. М. Достоевского, Константина Леонтьева. Еще В. Зеньковским показано, что размышления Чаадаева по поводу мировой истории прошли два этапа. На первом он приходит к мысли о том, что именно в Европе воплотились идеи и замыслы христианства, а Россия осталась в стороне, выпала из мирового исторического процесса. Но такой вывод по поводу России противоречил самой идее провиденциальности Творца. Поэтому на втором этапе Чаадаев выходит на идеи, составляющие суть рассматриваемой традиции. А именно – у России есть свое назначение, но она вступит в игру позднее, Россия определит историческое развитие Европы и всего мира, главным содержанием этого будущего этапа истории будет раскрытие в форме идей и практики православия. Центральные методологические фигуры, обсуждаемые автором, – Георгий Щедровицкий и Юрий Громыко. Высказывается предположение, что влияние методологов отчасти объясняется особенностями сознания их последователей. Здесь упрощенное понимание действительности, обстоятельство, и сегодня многим импонирующее, ведь становится понятным, что происходит и куда нужно идти. Такое понимание было навеяно марксистским мироощущением (отчасти научным, отчасти утопическим, а также предельно социально-инженерным), а также упрощенным пониманием истории и социальности. Если модели и идеальные построения методологии (деятельности и мыследеятельности) понимать как эвристики и схемы, направляющие собственную работу мышления методологов, то никаких возражений нет. Если же понимать их как адекватное описание мира и действительности, то эти модели и идеальные построения в настоящее время можно оценить или как очень бедное и упрощенное представление сложной реальности, или как вообще неверное знание. В последней части статьи обсуждается цивилизационный переход от модерна к «фьючекультуре», показывающий невозможность простых решений и упрощенного понимания действительности.