Идеи и Идеалы

Взрывной рост популярности концепта и термина диаспора на рубеже ХХ–ХХI веков в научном и общественно-политическом обороте сопровождается возрастающей критикой и иногда даже отказом от его использования в качестве инструмента научного анализа. Это признак кризиса, который может привести или к радикальной трансформации концепта, или к отказу от него. В мировой науке, частью которой стала российская, концепт критикуется с двух сторон. Некоторые ученые считают, что слово диаспора относится исключительно к еврейской истории, и отрицают его расширительное употребление. Конструктивистской критике, с другой стороны, подвергаются ключевые положения традиционного понимания концепта: представления о диаспоре как о группе примордиального характера, к которой принадлежат по факту рождения, о групповости как обязательном качестве взаимоотношений мигрантов или их потомков в стране пребывания, о диаспороформирующей роли стран исхода и пребывания и политических границ в контексте транснационализма. Видимо, радикально меняющийся характер объекта изучения требует трансформации концепта. Или отказа от него.

На постсоветском пространстве, особенно в России, термин диаспора в виде идеологемы соотечественников стал инструментом межгосударственных взаимоотношений. Он широко вошел в общественно-политическую практику для обоснования государственного регулирования общественных отношений. В полном соответствии со схемой Р. Козеллека, наряду с темпорализацией термина (наполнением старых слов новыми смыслами), произошла его демократизация: выход за пределы академической сферы, использование низшими или широкими слоями общества, идеологизация и политизация. Диаспора видится при этом организованным сообществом с солидарной ответственностью членов и даже официально оформленной организацией с взаимными обязательствами и оформленным членством.

Употребление одного и того же слова диаспора для обозначения радикально расходящихся пониманий в научном дискурсе и в общественно-политической риторике крайне затрудняет его использование в качестве научного термина и ставит под сомнение саму возможность инструментарного применения концепта.

Взрывной рост популярности концепта и термина диаспора на рубеже ХХ–ХХI веков в научном и общественно-политическом обороте сопровождается возрастающей критикой и иногда даже отказом от его использования в качестве инструмента научного анализа. Это признак кризиса, который может привести или к радикальной трансформации концепта, или к отказу от него. В мировой науке, частью которой стала российская, концепт критикуется с двух сторон. Некоторые ученые считают, что слово диаспора относится исключительно к еврейской истории, и отрицают его расширительное употребление. Конструктивистской критике, с другой стороны, подвергаются ключевые положения традиционного понимания концепта: представления о диаспоре как о группе примордиального характера, к которой принадлежат по факту рождения, о групповости как обязательном качестве взаимоотношений мигрантов или их потомков в стране пребывания, о диаспороформирующей роли стран исхода и пребывания и политических границ в контексте транснационализма. Видимо, радикально меняющийся характер объекта изучения требует трансформации концепта. Или отказа от него.

На постсоветском пространстве, особенно в России, термин диаспора в виде идеологемы соотечественников стал инструментом межгосударственных взаимоотношений. Он широко вошел в общественно-политическую практику для обоснования государственного регулирования общественных отношений. В полном соответствии со схемой Р. Козеллека, наряду с темпорализацией термина (наполнением старых слов новыми смыслами), произошла его демократизация: выход за пределы академической сферы, использование низшими или широкими слоями общества, идеологизация и политизация. Диаспора видится при этом организованным сообществом с солидарной ответственностью членов и даже официально оформленной организацией с взаимными обязательствами и оформленным членством.

Употребление одного и того же слова диаспора для обозначения радикально расходящихся пониманий в научном дискурсе и в общественно-политической риторике крайне затрудняет его использование в качестве научного термина и ставит под сомнение саму возможность инструментарного применения концепта.

В статье рассматривается феномен социальных практик, их значение в контексте современного социального развития, а также обосновывается значимость их исследования на разных уровнях научного знания. Теоретико-методологический анализ концепций социального конструктивизма, структуралистского конструктивизма и теории структурации позволил выявить основные подходы к трактовке понятия  «социальные практики», а также механизмы их формирования и воздействия на развитие общества. Анализ теории структурации раскрывает значимость социальных практик в поддержании структуры общества, исторической преемственности и формировании габитуса.

Выявляется дуальный характер социальных практик, состоящий в том, что, с одной стороны, они лежат в основе возникновения социальных процессов, а с другой – отдельные социальные процессы детерминируют новые социальные практики. Посредством теоретической рефлексии важнейших социальных процессов современности – глобализации, миграции, урбанизации, рурбанизации – выявляется их взаимообусловленность с социальными практиками. Рассматривается механизм детерминации новых социальных практик в транслокальном жизненном пространстве, и выявляется их влияние на формирование тенденций развития социального взаимодействия и образа жизни. Маятниковая миграция обусловила возникновение как транслокального жизненного пространства, так и соответствующих социальных практик. Локализация маятниковой миграции в агломерации детерминировала возникновение процесса рурбанизации на основе транслокальных практик, следствием которого является трансформация как образа жизни сельчан, так и габитуса. Вышедшая за пределы региона межрегиональная маятниковая миграция определила новые социальные вызовы, приведшие к формированию соответствующих им социальных практик в условиях детерриторизации семейных групп. Социальные практики исторически обусловлены, отражают накопленный опыт поколений в каждой культуре и являются инструментом поддержания межпоколенческой связи. В современном обществе высокие темпы социальной динамики объективно обусловили трансформацию прежних социальных практик и формирование новых. Этот процесс проявляется на уровне их воспроизводства и вместе с тем затрагивает глубинные механизмы функционирования общества, частью которых является габитус и его трансформация.

В статье рассматривается феномен социальных практик, их значение в контексте современного социального развития, а также обосновывается значимость их исследования на разных уровнях научного знания. Теоретико-методологический анализ концепций социального конструктивизма, структуралистского конструктивизма и теории структурации позволил выявить основные подходы к трактовке понятия  «социальные практики», а также механизмы их формирования и воздействия на развитие общества. Анализ теории структурации раскрывает значимость социальных практик в поддержании структуры общества, исторической преемственности и формировании габитуса.

Выявляется дуальный характер социальных практик, состоящий в том, что, с одной стороны, они лежат в основе возникновения социальных процессов, а с другой – отдельные социальные процессы детерминируют новые социальные практики. Посредством теоретической рефлексии важнейших социальных процессов современности – глобализации, миграции, урбанизации, рурбанизации – выявляется их взаимообусловленность с социальными практиками. Рассматривается механизм детерминации новых социальных практик в транслокальном жизненном пространстве, и выявляется их влияние на формирование тенденций развития социального взаимодействия и образа жизни. Маятниковая миграция обусловила возникновение как транслокального жизненного пространства, так и соответствующих социальных практик. Локализация маятниковой миграции в агломерации детерминировала возникновение процесса рурбанизации на основе транслокальных практик, следствием которого является трансформация как образа жизни сельчан, так и габитуса. Вышедшая за пределы региона межрегиональная маятниковая миграция определила новые социальные вызовы, приведшие к формированию соответствующих им социальных практик в условиях детерриторизации семейных групп. Социальные практики исторически обусловлены, отражают накопленный опыт поколений в каждой культуре и являются инструментом поддержания межпоколенческой связи. В современном обществе высокие темпы социальной динамики объективно обусловили трансформацию прежних социальных практик и формирование новых. Этот процесс проявляется на уровне их воспроизводства и вместе с тем затрагивает глубинные механизмы функционирования общества, частью которых является габитус и его трансформация.

Статья посвящена попытке философского анализа генезиса трансгуманистического мироощущения в условиях взрывного развития науки и техники и активного использования конвергентных технологий, изменяющих характер взаимодействия не только человека и окружающей среды, но и самих человека и среду. Целью статьи является экспликация онтологических рисков цифровизации, одновременно являющихся предвестниками усиления трансгуманистической парадигмы. Автор разграничивает понятия оцифровки и цифровизации, далее рассматривая последнюю как фактор трансформации образа мысли и жизни человека. Выдвигается тезис о том, что цифровизация является основным инструментом начального этапа перехода общества на трансгуманистические рельсы, являясь одной из антропотехник, призванных бесконечно улучшать человека. Исследовательский фокус сосредотачивается на рассмотрении формирования трансгуманистического мировоззрения и того, какую роль в этом процессе играет цифровизация. Автором статьи установлена цикличность процесса цифровизации. В качестве «витков» цикла выделяются следующие этапы цифровизации: появление и распространение интернета (всемирная паутина предоставила необходимую для дальнейших процессов питательную среду); распространение социальных сетей и онлайн-сервисов; развитие и распространение нейросетей. Автор отмечает, что в общественной практике цифровизация закреплялась преимущественно посредством распространения социальных сетей и онлайн-сервисов. Определено, что именно на этом этапе появляется риск усечения контакта человека с реальностью. В качестве следующей фазы цифровизационного цикла автор предлагает рассматривать взрывное развитие и распространение нейросетей. Уточняется, что в фазе распространения и совершенствования обучаемых программ в силу особенностей их функционирования появляются риски, связанные с пренебрежением реальностью посредством умаления значения источников данных. Помимо этого, на протяжении всего жизненного цикла цифровизации присутствуют риски для здравого смысла и дедуктивного мышления. Также можно наблюдать разной степени усечение доступа к реальности, угрожающее «выкорчевыванием» человека из его жизненного мира. Отталкиваясь от этого, автор эксплицировал онтологические ловушки цифровизации, по сути подталкивающие человека к практикованию трансгуманистической идеологии. Исходя из тезиса, что источник данных, здравый смысл и способность к образованию общих понятий – «три кита» связи человеческого сознания с действительностью и самоидентификации, Р. А. Иванова приходит к выводу, что именно в этих чувствительных аспектах скрываются онтологические ловушки цифровизации – факторы, незаметно «разъединяющие» человека с его жизненным миром. В качестве таких факторов исследователь называет неопределенность источников данных, дискретность здравого смысла и нарушение способности к образованию общих понятий. При исследовании использовались методы онтологического и структурного анализа.Статья посвящена попытке философского анализа генезиса трансгуманистического мироощущения в условиях взрывного развития науки и техники и активного использования конвергентных технологий, изменяющих характер взаимодействия не только человека и окружающей среды, но и самих человека и среду. Целью статьи является экспликация онтологических рисков цифровизации, одновременно являющихся предвестниками усиления трансгуманистической парадигмы. Автор разграничивает понятия оцифровки и цифровизации, далее рассматривая последнюю как фактор трансформации образа мысли и жизни человека. Выдвигается тезис о том, что цифровизация является основным инструментом начального этапа перехода общества на трансгуманистические рельсы, являясь одной из антропотехник, призванных бесконечно улучшать человека. Исследовательский фокус сосредотачивается на рассмотрении формирования трансгуманистического мировоззрения и того, какую роль в этом процессе играет цифровизация. Автором статьи установлена цикличность процесса цифровизации. В качестве «витков» цикла выделяются следующие этапы цифровизации: появление и распространение интернета (всемирная паутина предоставила необходимую для дальнейших процессов питательную среду); распространение социальных сетей и онлайн-сервисов; развитие и распространение нейросетей. Автор отмечает, что в общественной практике цифровизация закреплялась преимущественно посредством распространения социальных сетей и онлайн-сервисов. Определено, что именно на этом этапе появляется риск усечения контакта человека с реальностью. В качестве следующей фазы цифровизационного цикла автор предлагает рассматривать взрывное развитие и распространение нейросетей. Уточняется, что в фазе распространения и совершенствования обучаемых программ в силу особенностей их функционирования появляются риски, связанные с пренебрежением реальностью посредством умаления значения источников данных. Помимо этого, на протяжении всего жизненного цикла цифровизации присутствуют риски для здравого смысла и дедуктивного мышления. Также можно наблюдать разной степени усечение доступа к реальности, угрожающее «выкорчевыванием» человека из его жизненного мира. Отталкиваясь от этого, автор эксплицировал онтологические ловушки цифровизации, по сути подталкивающие человека к практикованию трансгуманистической идеологии. Исходя из тезиса, что источник данных, здравый смысл и способность к образованию общих понятий – «три кита» связи человеческого сознания с действительностью и самоидентификации, Р. А. Иванова приходит к выводу, что именно в этих чувствительных аспектах скрываются онтологические ловушки цифровизации – факторы, незаметно «разъединяющие» человека с его жизненным миром. В качестве таких факторов исследователь называет неопределенность источников данных, дискретность здравого смысла и нарушение способности к образованию общих понятий. При исследовании использовались методы онтологического и структурного анализа.

Дебаты об использовании и регулировании искусственного интеллекта демонстрируют неоднозначность его воздействия на демократический политический процесс с точки зрения рисков и возможностей. Распространение технологий искусственного интеллекта может повлиять на индивидуальную и коллективную автономию, либо изменяя социальные и политические практики, которые по-разному формируют индивидуальный выбор, либо напрямую затрагивая фундаментальные права. Опасность заключается не в краткосрочных манипуляциях, а в долгосрочной эрозии инфраструктурных условий публичной сферы. Для лучшего понимания реконфигурации меняющихся вариантов действий отдельных лиц, корпораций и государств необходимо детальное изучение переплетения технологий искусственного интеллекта и демократического развития с учетом конкретных сторон политической жизни общества. В статье анализируется терминологическая неопределенность понятия искусственного интеллекта в контексте его влияния на политику и демократический процесс. Констатируется, что исследования в области искусственного интеллекта решают эту проблему различными формами дискурсивной критики, когда внимание сосредотачивается не на определениях, а на способах интерпретации и их последствиях. При анализе взаимосвязей между искусственным интеллектом, политикой и демократией особое внимание в статье уделяется таким аспектам, как политическое самоопределение, политическое участие и демократическое управление. Подчеркивается важность эффективного надзора со стороны правительства и гражданского общества за компаниями, разрабатывающими и использующими технологии искусственного интеллекта. Это подразумевает, в частности, создание эффективных институтов, способных отстаивать общественные интересы и гражданские и демократические права, в том числе вопреки техническим возможностям и экономическим стимулам. Делается вывод, что влияние искусственного интеллекта на политический процесс и демократию будет усиливаться, что приводит к необходимости профессионализировать и развивать его систематическое междисциплинарное исследование.

Проблема рациональности на границе выразимости и возможностей мышления человека дискутируется при сопоставлении естественного и искусственного интеллекта (ИИ). В статье проводится различение понятий интеллекта и мышления. При этом интеллект определяется как поле рационального, всегда работающего в границах выразимости, а мышление включает в свою структуру невыразимость. Разграничить интеллект и мышление можно через обращение к ИИ, сформулировав для него группы ограничений, которые вместе с этим являются границами выразимости.

Рассмотрены четыре группы ограничений ИИ: 1) материальное обеспечение хранения больших данных, где мы приходим к ресурсному ограничению ИИ; 2) вычислительные возможности программного кода, где мы приходим к принципиальной невычислимости мозга человека; 3) группа пространственно-временных условий вычислительной процедуры, которая распаковывается шестью разновидностями ограничений этого типа:

3.1) ИИ как замкнутая по времени система с деградированным будущим; 3.2) ИИ как замкнутая по времени система с деградированным не только будущим, но и прошлым; 3.3) разнородность пространства-времени Г. Б. Минковского; 3.4) биологическое пространство-время В. И. Вернадского; 3.5) кайрос; 3.6) реальное время. Четвертой группой ограничений являются цивилизационные условия развития общества, где пределом ИИ определяется ноосфера по В. И. Вернадскому.

При переносе данной схемы ограничений для ИИ на сознание человека в нем можно точнее определить границу между естественным интеллектом и мышлением. Мышление может быть рассмотрено как часть сознания, внеположенная интеллекту и определяющая развитие как самого человека, так и ИИ. Из этого определения выводится естественная схема взаимодействия человека с ИИ.

Со времен изобретения книгопечатания человечество не переживало такой революционной ситуации по отношению к сохранению и воспроизведению информации, какую переживает сейчас. Мы живем в среде, где неотъемлемой частью повседневной жизни стали новые технологии и социальные медиа, применение и использование которых сделало человека зависимым от них. Отличительной особенностью этой среды является визуализация пространства, насыщенного зрительными образами, знаками. То, что ранее было представлено полноценным текстом, трансформировалось, визуальный компонент стал превалировать над вербальным. В связи с этим качественно поменялась и продолжает меняться письменная коммуникация – текст стал креолизованным. Это означает, что его фактура состоит из двух негомогенных частей – вербальной и невербальной, причем первая иногда полностью заменяется языком идеограмм и смайликов (эмодзи). Полагаем, что именно это явление изменяет наше восприятие и нашу речь, формируя новые привычки и способы коммуникации в современном мире. В далекой перспективе, с учетом современного темпа замещения текста визуализацией, это может привести к деградации письменной коммуникации и умственного уровня человека в целом в будущем. Если в 80-х годах XX века ученые фиксировали так называемый «эффект Флинна», заключающийся в стабильном росте показателей среднего IQ жителей США, то после 2000 года наблюдается «обратный эффект Флинна»: рост IQ значительно замедляет темпы. Итак, предполагаем, что идущее с ускорением наложение визуальности, сменяющее доминирование вербальности, негативно влияет на интеллектуальный уровень новых поколений.Со времен изобретения книгопечатания человечество не переживало такой революционной ситуации по отношению к сохранению и воспроизведению информации, какую переживает сейчас. Мы живем в среде, где неотъемлемой частью повседневной жизни стали новые технологии и социальные медиа, применение и использование которых сделало человека зависимым от них. Отличительной особенностью этой среды является визуализация пространства, насыщенного зрительными образами, знаками. То, что ранее было представлено полноценным текстом, трансформировалось, визуальный компонент стал превалировать над вербальным. В связи с этим качественно поменялась и продолжает меняться письменная коммуникация – текст стал креолизованным. Это означает, что его фактура состоит из двух негомогенных частей – вербальной и невербальной, причем первая иногда полностью заменяется языком идеограмм и смайликов (эмодзи). Полагаем, что именно это явление изменяет наше восприятие и нашу речь, формируя новые привычки и способы коммуникации в современном мире. В далекой перспективе, с учетом современного темпа замещения текста визуализацией, это может привести к деградации письменной коммуникации и умственного уровня человека в целом в будущем. Если в 80-х годах XX века ученые фиксировали так называемый «эффект Флинна», заключающийся в стабильном росте показателей среднего IQ жителей США, то после 2000 года наблюдается «обратный эффект Флинна»: рост IQ значительно замедляет темпы. Итак, предполагаем, что идущее с ускорением наложение визуальности, сменяющее доминирование вербальности, негативно влияет на интеллектуальный уровень новых поколений.

В статье рассматриваются взгляды участников сайта «Царьград» и некоторых методологов на возрождение России и спасение мира. Отмечаются особенности их мышления и дискурсов: отражение чаяний и ценностей самих этих участников, утопизм и бездоказательность. Намечается история идейных влияний на эти взгляды, которая тянется от работ П. Я. Чаадаева, Ф. М. Достоевского, Константина Леонтьева. Еще В. Зеньковским показано, что размышления Чаадаева по поводу мировой истории прошли два этапа. На первом он приходит к мысли о том, что именно в Европе воплотились идеи и замыслы христианства, а Россия осталась в стороне, выпала из мирового исторического процесса. Но такой вывод по поводу России противоречил самой идее провиденциальности Творца. Поэтому на втором этапе Чаадаев выходит на идеи, составляющие суть рассматриваемой традиции. А именно – у России есть свое назначение, но она вступит в игру позднее, Россия определит историческое развитие Европы и всего мира, главным содержанием этого будущего этапа истории будет раскрытие в форме идей и практики православия. Центральные методологические фигуры, обсуждаемые автором, – Георгий Щедровицкий и Юрий Громыко. Высказывается предположение, что влияние методологов отчасти объясняется особенностями сознания их последователей. Здесь упрощенное понимание действительности, обстоятельство, и сегодня многим импонирующее, ведь становится понятным, что происходит и куда нужно идти. Такое понимание было навеяно марксистским мироощущением (отчасти научным, отчасти утопическим, а также предельно социально-инженерным), а также упрощенным пониманием истории и социальности. Если модели и идеальные построения методологии (деятельности и мыследеятельности) понимать как эвристики и схемы, направляющие собственную работу мышления методологов, то никаких возражений нет. Если же понимать их как адекватное описание мира и действительности, то эти модели и идеальные построения в настоящее время можно оценить или как очень бедное и упрощенное представление сложной реальности, или как вообще неверное знание. В последней части статьи обсуждается цивилизационный переход от модерна к «фьючекультуре», показывающий невозможность простых решений и упрощенного понимания действительности.

Публичные интеллектуалы с их положением в СМИ, социальных сетях, университетах, экспертных группах и мозговых центрах являются влиятельной силой социальных преобразований. В статье анализируется опыт американских мозговых центров консервативного направления, которые в последние полвека играют важную роль в общественном сознании американской нации и в политике. В статье обсуждаются четыре взаимосвязанные темы. Первая – роль интеллектуалов в современной политике на примере консервативного движения и его отношений с Республиканской партией и выборными органами власти. Вторая тема – причины протеста ряда консервативных публичных интеллектуалов против Трампа (Never Trump, Resist Trump) и идеологические, стилистические, персональные и материальные мотивы этого протеста. Анализируется кризис внутри консервативного движения и расщепление его на несколько направлений, в том числе появление нового направления – популистского консерватизма. Нисходящий сверху вниз элитарный бренд политики, который много лет доминировал в США как при республиканских, так и при демократических администрациях, привел к снижению общественного доверия к социальным институтам, которые контролируются элитами. Возникла нужда в лидерах, которые могли бы найти общий язык и понимание с обществом и с избирателями. Вследствие этого в США на подъеме популизм, т. е. прямое обращение политиков к народу, его нуждам и интересам, через голову элит и их институтов. Третья тема – формы и практики влияния популистского крыла консервативного движения на идеологию и программу Республиканской партии, его попытки сотрудничать с администрацией Трампа и другими органами правительства, с движением МАГА и его социальной базой. Новое направление консерватизма преумножило опыт «мягкого» влияния на президентскую администрацию и Конгресс путем разработки своих предложений, в частности «Проекта 2025» как наказа и мандата избирателей на смену курса страны и перстраивание политических структур. «Проект 2025» также обращен к социальной базе своего движения. Четвертая тема – смена позиций «невэтрампистов» во второй срок Трампа и уроки их сопротивления. Автор делает выводы из кейса «невэтрампизм» и указывает на новации интеллектуалов-консерваторов в их взаимодействии с властью.

В статье изложена авторская гипотеза о двух видах механизмов социальной самоорганизации: механизме ее запуска и механизме поддержания структурной целостности (солидарности) социальной системы. Механизм запуска обеспечивает собственно процесс самоорганизации. Это реципрокный альтруизм, или взаимопомощь, результатом которого является сплоченность, или «спаянность», солидарность родственных индивидов. Альтруистические действия («трайбализм») создают и поддерживают социальную структуру локального масштаба. Поскольку альтруизм предполагает наследственно обусловленную способность к жертвенному поведению ради сородича, то природную основу его составляет универсальный феномен индивидуального распознавания и индивидуального же предпочтения. Автор рассматривает четыре основные, по его мнению, социологические концепции альтруизма: Ибн Халдуна, Э. Дюркгейма, П.А. Кропоткина и П.А. Сорокина.

Механизм поддержания структурной целостности общества направлен на непрерывное обеспечение солидарности как сложившегося состояния. Основой его является генетически детерминированное альтруистическое поведение членов общества. Но сам механизм имеет социальную природу; это «игра», реализуемая в двух исключительных видах – состязания и представления. Игра в тотальном смысле внекультурная, общераспространенная, не является специфическим признаком человеческих сообществ. Структура игры как механизма обеспечения солидарности содержит три ключевых атрибута: 1) правила, 2) участники и 3) пространственно-временная организация; удовлетворяет четырем базовым условиям самоорганизации как таковой: 1) совместность обитания, 2) длительность существования множества индивидов со сходным поведением, 3) синхронизация их поведения и 4) гетерархическая соподчиненность индивидов. Это позволяет рассматривать игру в качестве инвариантного непрерывно действующего механизма поддержания солидарности как на уровне простых сообществ, так и в больших сложных обществах. Специализированными институциональными формами игры как механизма социальной самоорганизации выступают сакральные ритуальные практики и мужские «альянсы».

Цифровые трансформации социальной системы, наблюдаемые исследователями в различных ее областях, делают актуальным изучение сетевых феноменов, связанных с проблемами современного российского общества. «Яжемать» рассматривается в статье в качестве яркого примера таких явлений, как симптом обесценивания материнства в компьютерно-опосредованной коммуникации. Это обесценивание принимает различные формы, в том числе виртуальные. Для более детального его анализа были обозначены уровни, на которых происходит принижение значимости как самого факта рождения и воспитания детей, так и конкретной женщины в роли матери, и рассмотрена взаимосвязь этого процесса с сетевыми механизмами. Обесценивание на личностном уровне эксплицируется в ракурсе юнгианских исследований: представлен ряд сценариев развития материнского начала, сопряженного с утратой самоценности. Для выявления характерных особенностей обесценивания материнства на межличностном уровне ситуация рассматривается с точки зрения теории социального конструирования, а также в рамках концепции эпистемической несправедливости. Возникновение феномена «яжематери» анализируется как случай герменевтической несправедливости наоборот, требующий идентификации, выступающий симулякром и не имеющий твердых оснований для концептуализации. В результате изучения сетевого уровня, охватывающего оценки пользователей интернета, в частности членов виртуальных тематических сообществ, представлены основные виды контента, посвященного проблематике «яжематеринства», а также типы акторов, выявленные в ходе качественного контент-анализа комментарийного фона из релевантного источника. Подводя итоги работы, автор констатирует дефицит толерантности в дискурсивном пространстве исследуемого феномена и выдвигает альтернативное определение понятия «яжемать» – это приписываемое дейктическое высказывание о себе индивида женского пола, имеющего ребенка / детей и руководствующегося этим фактом в своих поступках; оно подразумевает интерпеллируемую идентичность, отличающуюся от традиционного, нормативного образа материнства. Это элемент доминирующего дискурса, знак, закрепляющий и распространяющий негативные представления социума об определенных моделях материнского поведения, что сопряжено с девальвацией материнства в целом.