Идеи и Идеалы

В исследовании рассматриваются культурные и социально-политические особенности древнеиндийской цивилизации, обусловившие возникновение чатуранги – первоначального варианта шахмат – в Индии эпохи империи Гупта. Методологической основой исследования является экспликация исследуемой проблематики путем сравнительно-исторического анализа. Поскольку шахматы, являясь феноменом культуры, отображают социокультурные и общественно-политические реалии на всех этапах своего развития, их появление было обусловлено аналогичными причинами. От иных игр индийской древности (латрункули, петтейя, сенет) чатурангу отличает прежде всего то, что в ней принимали участие не два, а четыре соперника, что отображает политическую раздробленность Индии, которая на протяжении практически всей своей истории представляла собой ряд независимых государств. Кроме того, в настольных играх древности фишки были одинаковы, и лишь чатуранга выделяется из них разнообразием фигур. Наличие в первоначальном варианте шахмат фигур, имеющих различные возможности, а также отсутствие правила превращения пешки в любую фигуру является демонстрацией индийской кастовой системы, для которой характерно отсутствие социальных лифтов. Чатуранга отображала и религиозные реалии той эпохи. В частности, на шахматной доске нашли своё воплощение ряд концепций буддизма. Принцип бесконечности миров находит своё отражение в бесконечном количестве возможных шахматных партий, концепция сансары передана возвращением на доску взятых (убитых) фигур. Сама шахматная доска в Индии называлась «аштапада» и означала числовой магический символ, используемый в буддизме, а передача очереди хода по часовой стрелке является отсылкой к колесу дхармы. Наиболее ярким проецированием буддизма на шахматное пространство является использование в чатуранге игральных костей для определения очереди хода, воплощающее принцип кармы на шахматной доске.

Очевидные недостатки чатуранги, в частности элемент случайности при бросании жребия, не могли быть исправлены индийскими мыслителями и шахматистами, так как после распада империи Гупта научная и философская мысль Индии находилась в стагнации.

Объект исследования – культура питания Франции и Японии. Предмет исследования – гастрономическая литература. Эмпирическим материалом статьи послужили кулинарные книги, религиозные и философские труды, произведения поваров и литературных критиков. В фокусе исследования – философские трактаты японского мыслителя Догена, произведения неоконфуцианца Хаяси Радзана, литературные труды Пьера Давида, Франсуа де Ла Варенна, Гримо де Ла Реньера, Ж.А. Брийа-Саварена, посвященные кулинарии, пищевым ритуалам и культурным особенностям национальных кухонь Франции и Японии. Особое внимание уделяется описанию и анализу первых кулинарных книг и трактатов. Основой методологии исследования выступают междисциплинарный социокультурный анализ, аксиологический подход, связанный с изучением культуры как совокупности ценностей, методы культурно-фоновой интерпретации и лингвокультурологического комментария. Актуальность темы обусловлена возрастающим интересом исследователей различных сфер гуманитарного знания к проблематике еды, культурным особенностям национальных кухонь. Новизна исследования связана с тем, что гастрономическая литература Франции и Японии в культурологическом аспекте с учетом широкого контекста национально-культурных воззрений исследована недостаточно. Впервые в научный оборот вводятся оригинальные источники на французском и японском языках. В ходе проведенного исследования авторы приходят к выводу о том, что гастрономическая литература является отражением становления и развития культуры питания, эксплицирует определенные ценностно-нормативные установки, представления, стереотипы и образы, в которых отражаются особенности национального менталитета и мировосприятия.

Настоящая статья в первую очередь посвящена философии истории. На конкретном примере судеб двух великих исторических личностей Древнего Китая, циского Хуаньгуна и правителя царства Цинь Мугуна, демонстрируются уникальные особенности традиционно китайского категориального видения исторической действительности. Показано, что центральным моментом тут оказывается категориальное осмысление результативности тех или иных экзистенциальных стратегий, детерминирующих человеческую активность в качестве решающего фактора исторического процесса. В противовес радикальной безнадежности шпенглеровского фатализма, не оставляющего человеку ни малейшего шанса не только отвратить приговор судьбы, но даже и отсрочить его исполнение, более великодушная в этом отношении китайская традиционная мысль настаивала на существовании стратегий, способных высвободить его (хотя бы на время) из тенет уже, казалось бы, предрешенной судьбы. В предлагаемой статье рассматривается одна из таких чудодейственных стратагем преодоления/отсрочивания предлежащего (согласно неумолимо складывающейся фигуре судьбы) трагического финала. Подобный трансцензус сложившихся обстоятельств, уклонение от своей «кармической задолжности» требуют на первый взгляд непосильного преодоления самого себя. Казалось бы, вердикт судьбы уже вынесен: «таков ты есть – от себя не убежать»! Тем не менее преодоление достигается благодаря эффекту самоприменимости, когда она обращена на негатив. Так, например, «печаль» (ю 忧), будучи обращенной на саму себя («опечалиться о своих печалях» – ю ци ю 忧其忧), способна упразднить исходную печаль.

В контексте анализа взаимодействия мировых философских культур в последние годы актуализировалась установка на исследование особого пространства «между», или «межпространства», которое можно охарактеризовать как метафору «места встречи» различных культур и философских позиций, а потому понимание того, как устроено это пространство, каковы его законы – первостепенное условие возможности взаимопонимания и взаимообогащения культур. Феномен «межпространства» осмысляют, в частности, представители венской школы межкультурной философии (Б. Зааль, Б. Ботева-Рихтер, Н. Вайдманн). Выявлены такие его свойства, как открытость (расширение поля философского знания, включение в него всех существующих традиций мысли), антииерархичность («когнитивная скромность») и динамизм (процессуальность). Динамика в философском бытии являет себя в философской речи, выступающей в формах монолога от первого лица, обращенного к слушателям, диалога между собеседниками, в котором правом голоса обладает больше одного участника, а также полилога – особой формы философской речи, подразумевающей одновременное сосуществование множества логик, рациональностей, смыслополаганий, экзистенций и т. п.

На примере диалогов между тибетским буддизмом и западной наукой продемонстрированы методологические перспективы подхода межкультурной философии, в частности, для осмысления природы сознания. История их взаимодействия включает конференции Института «Ум и жизнь», проект «Фундаментальное знание: диалоги российских и буддийских ученых», изучение физиологических аспектов буддийских созерцательных практик.

Важным стимулом для преодоления трудностей на пути к взаимопониманию (проблема перевода, интеллектуальный колониализм и т. п.) стала формулировка «трудной проблемы» сознания, а также разработка концепции «нейрофеноменологии» (Ф. Варела). На примере деятельности российских физиологов (С.В. Медведев, А.Я. Каплан, и др.), развернувшейся в тантрических монастырях Индии, проанализированы методологические разработки, сочетающие подход от первого и от третьего лица в изучении посмертной медитации «тукдам» и подводящих к ней созерцательных практик. На основании этого делается предположение, что ключом к решению «трудной проблемы» может стать подход межкультурной философии.

Для традиционной индийской философии, которая стремится установить свою идентичность в опоре на рационально непознаваемый Абсолют (Атман, Брахман), вербальная выразимость последнего является одним из центральных вопросов. На самом деле на карту здесь поставлено отношение к языку, доверие или недоверие к его способности быть инструментом передачи опыта реальности, который для индийской традиции имеет высшую сотериологическую и метафизическую ценность. Это переживание, характерное для кульминационных надличностных состояний медитации и практик йоги, а также момента мистического единения между верующим и личным Богом. Лучший способ указать на такие состояния – это продемонстрировать их радикальную инаковость по сравнению с повседневным речевым поведением (вьявахара) и дискурсивными способами сообщения о нем. В первой части статьи автор рассматривает тенденцию, отдающую предпочтение апофатическому подходу к определению Брахмана на примере некоторых махавакья («великих изречений») из упанишад. Во второй части автор разъясняет феномен фоноцентризма, характерный для традиционной индийской культуры, на примере богини Вак (Речь) в ведийской литературе и в тантре. Третья часть посвящена концепциям Бхартрихари (ок. V в. н. э.) о «лингвистическом монизме» (шабда-адвайта) и о трехуровневой речи и их кульминации в кашмирском шиваизме. Автор показывает, что у Бхартрихари и у кашмирцев способность выражать нечто, которой наделяется слово, не предполагает признания отдельной реальности объекта, на которую оно указывает (принцип соответствия), но варьирует в пределах самого слова (шабда), идентичного динамической природе Брахмана как сознания, равного реальности, конституируемой энергиями (шакти).

В статье представлен перевод фрагментов текста испанского мыслителя XVI века Мигеля Сервета «Рассуждение в защиту астрологии против некоего медика». Несмотря на то что в данном тексте затронута небольшая область знания, в которую входят медицина и астрология, взятые в их тесном взаимодействии, он наглядно демонстрирует характерную особенность философского миропонимания Сервета. В эпоху, о которой идет речь, объективные внутренние процессы, идущие в глубине парадигмы мышления, как вулканы прорываются в различных областях знания. Сервет – один из тех выдающихся людей, чья деятельность активизирует этот процесс. Он переступает границы, очерченные традицией и авторитетами, предвосхищая то, что в новой парадигме станет наибольшей ценностью, – получение нового знания. Эта небольшая работа имеет методологический характер и наглядно демонстрирует пример следования выбранному личному методу, не сворачивая с пути и пренебрегая возможными последствиями.

Сервет надеется убедить читателя в том, что медицина нуждается в дополнительных фактах, которые может предоставить знание законов движения небесных светил и их влияние на земные дела человека и состояние его здоровья. Наблюдение за астрономическими явлениями способствует, по его мнению, получению дополнительных знаний и опыта, полезного в медицинской практике. Выстроенная им система мироустройства объединяет несоединимое, нарушает границы предметных областей не только внутри науки, но и между наукой и теологией, что дает ему возможность рассуждать о различных гранях реальности. Он демонстрирует талант мыслителя, редкий и уместный во все эпохи, – видеть целое и не пренебрегать выходящими за общепринятые рамки знаниями, собирая общую картину бытия на всех возможных и доступных познанию уровнях: видимых и невидимых, выразимых и невыразимых, земных и небесных, духовных и материальных, человеческих и божественных.

Рациональное мышление и язык сталкиваются с трудностями, когда нужно выразить схватывание двух противоположных аспектов реальности – изменения и постоянства. Автор разрабатывает сюжетно-игровую методологию, основанную на онтологическом обобщении искусствоведческих понятий сюжета, сценария и игры до уровня философских категорий. Категориям соответствуют естественно-научные термины. На основании выделенных универсалий – «сквозных» единиц Бытия, с привлечением геометрических образов-символов окружности, сферы и тора – предлагается решение проблемы органичного синтеза изменения с постоянством с помощью онтологической конструкции квазициклического сюжета. Суть этого концепта в том, что условием существования любых форм и процессов реальности служат квазициклические сюжеты, которые задают последовательность почти циклических изменений. Квазицикл можно представить как воспроизведение сюжетной спирали (т. е. в следующем поколении) «от яйца к яйцу» (ab ovo ad ovum). В квазицикле всё начинается с какого-то исходного, «свернутого» состояния какой-либо формы, затем она развивается (в соответствии с «разворачиванием» событий вокруг нее) до некоторого предела, «кульминации». Результатом является порождение новой, подобной исходной, формы. Само постоянно трансформирующееся первоначальное образование в определенное время «растворяется» в сюжетном потоке реальности, будучи поглощенным другими формами, находящимися в той или иной стадии своих циклов существования – от появления до исчезновения. «Минимальным» базисным протосюжетом ab ovo ad ovum в сюжетно-игровой картине мира является «мигание», пульсация Вселенной, а «максимальным» – цикл проявления и «свертки» Вселенной. Все остальные сюжеты возникают на основе первого, являясь образующими фрагментами второго.

Результаты работы, как и сама сюжетно-игровая концепция в целом, могут применяться как в естественно-научных, так и в гуманитарных исследованиях, в их практических приложениях, в обучении любым знаниям и навыкам; особое значение они имеют для личностного духовного развития.

Текст «Учения о числах» монаха и математика первой половины XII века Кирика Новгородца был введен в научный оборот в 20-е годы XIX века. Первоначально он оценивался как текст исключительно математически-календарного содержания. По мере разворачивания исследований были подняты вопросы текстологического, историко-математического, философского, культурологического и социально-психологического характера. По сравнению с аналогичными сочинениями эпохи Кирика, его собственные вычисления оцениваются как точные, а в методах вычисления на абаке он опередил свое время на 400 лет. Кроме «Учения о числах» до наших времен дошел богословский трактат пера Кирика «Вопрошание», написанный в виде диалога пастыря с епископом о жизненных проблемах служебной практики. Несмотря на многочисленные статьи и солидные монографии по кириковедению, остаются нераскрытыми и загадочными некоторые постулаты «Учения», а также особенности лексики. Первая загадка касается научного поиска и особенностей реконструкции списков трактатов Кирика, которые дошли до нас только с XVI века. Явная загадочность сопровождает фрагмент о кругооборотах в поновлении стихий, который, на первый взгляд, имеет натурфилософское содержание. Мог ли Кирик как вдумчивый ученый просто переписать эти выкладки из знакомого ему текста-прототипа, например, из так называемых «семитысячников»? Выдвигаются гипотезы платоновского, пифагорейского, гностического влияний на суть фрагмента, но подтверждающих текстов не найдено. В статье приводятся аргументы в пользу гипотезы влияния математического учения пифагорейцев на прототип фрагмента о поновлении стихий. Пифагорейский тезис об устройстве телесного космоса по законам красоты и гармонии, основу которых составляет принцип соизмеримости, четко отражен в математических выкладках фрагмента. Кирик адресовал свое «Учение» «числолюбцам», и сам принадлежал к кругу интеллектуалов. Современные исследования пифагорейской традиции подтверждают межкультурный характер ее влияния на иные идейные направления мысли. На Руси традиция поддерживалась хронистами и хронологами.

Древнейший в мировой истории магический квадрат 3×3, открытый/изобретенный в Древнем Китае и известный ныне под именем Лошу – 洛書 («Документ [из реки] Ло»), был наделен китайской традицией небывалым достоинством и помещен в самое сердце китайской мысли. Завораживающая геометрико-числовая образность Лошу, открытая для великого множества различных видений, когда прочтение-интерпретация становится завершающим моментом уже самого акта восприятия, превращает эту китайскую мандалу в настоящую ловушку для взгляда. Своей беспокоящей неотвязностью она напоминает магически притягательный Заир из одноименного рассказа Х.Л. Борхеса. 

Среди разнообразнейших ритуально-идеологических инструментализаций магического квадрата Лошу (от сакральной эмблемы космической гармонии до непременного реквизита геоманта) главенствующей является мобилизация этой эзотерической фигуры для арифметизации краеугольного камня всей китайской философии – принципиально невербализуемого дао. Кодирование дао числом 15 подкрепляется его опространствованием, так что в результате весь «Документ [из реки] Ло» предстает картой всевозможных траекторий дао на территории этого девятипольного квадрата. Причем совпадение (в числе 15) разносоставленных сумм предстает неисповедимым многообразием путей, ведущих к одной и той же цели – итоговому осуществлению дао.

В силу справедливости равенства 15=mod10 5 магическая сумма квадрата Лошу (Const₁₅) непреложно, хотя и прикровенно (в виде пятерицы) центрирует собой всю конфигурацию Лошу. Эта сокровенность магической константы, отсутствующей на всем обозримом пространстве «Документа [из реки] Ло», адресует к потаенной «изнаночно-оборотной» стороне чисел Лошу, представляемой числом 10 (в его роли модуля сравнения в арифметике вычетов по модулю 10).

Судя по непосредственно зримой, «лицевой» части магического квадрата размерности 3, в нем разрешено считать только до девяти. Но уже отсутствующе-присутствующая магическая сумма (число 15), разрывая, казалось бы, безысходный круг арифметики вычетов, выводит на свет модуль сравнения (число 10) в качестве потаенной «истины» Лошу, только и придающей смысл всей девятиклеточной конструкции. Осознание этой истины – это первый шаг перехода в своего рода «регистр истины» данного экстраординарного гештальта.  Последующее подключение к нему проблематики, фокусируемой теоремой Пифагора, радикально расширяет «регистр истины» Лошу.   

Геометризированная арифметика магического квадрата Лошу, являющая собой уникальную пространственно-числовую фиксацию, казалось бы, принципиально необъективируемого дао (то есть соединяющая в себе, по видимости, несоединимое) знаменует успешно реализованную китайской традицией возможность парадоксального союза Гераклита с Пифагором.