Идеи и Идеалы

В статье разворачиваются идеи концепта, тропа и тропологики, изменяющие, на взгляд автора, представления о том, что такое Слово, чем оно отличается от имени или языка, который не хочет или не может транслировать реалии не только другой эпохи, другого региона, но даже своей собственной культуры. Современность эту проблему получила в дар от Средневековья, с его идеей творения мира по Слову, учившего многообразным и непрестанным изменениям, даже преображениям не только устной и письменной языковой среды, но самого стиля и образа жизни. Слово представлено в его двойственности: божественной и человеческой, природной и искусственной. Оно существует само по себе, изменение его значений зависит от контекста, в который оно поставлено. Троп для Средневековья – не просто оборот речи, усиливающий ее выразительность, это способ существования речи, ее онтологическая характеристика; тропологика – логика бытия, даже не «строительные леса мира», как полагал Л. Витгенштейн, а его выражение, предъявляемое в изменении. Концепт – это схватывание вещи, как она «попалась», с чем мы еще не имели дело и что рождается на наших глазах, меняя форму и очертания, ломая старую терминологию, вводя в нее новое содержание, придавая терминам новый смысл, оставаясь при этом внутри старого языка, который с тру дом расстается со своими завоеваниями, представляя высказывания как своего рода палимпсест. Тропы-повороты мгновенно обнаруживают положение дел, случившееся с человеком, фиксируя его идейный и даже репутационный уровень. Само слово оказывается выразителем неразрывности имени и действия.

В статье сделана попытка обнаружить истоки средневекового мышления не только в греческой Античности, но и в иудаизме.

Статья посвящена философско-психологическому анализу природы творчества. Анализ ведется на стыке нескольких дисциплин: классической философии, традиции психоанализа, когнитивной науки и теории искусственного интеллекта (ИИ). Исследование мотивировано двумя обстоятельствами: во-первых, полемикой с концепцией «безличного» творчества, восходящей к идеям М. Цветаевой о поэте как «приемнике» высших сил, а также взглядам Г.П. Щедровицкого. Во-вторых, созданием и развитием больших языковых моделей ИИ, которые демонстрируют способности, ранее считавшиеся исключительной прерогативой человека, – генерировать новое знание и создавать семиотические конструкции. Центральная проблема статьи формулируется как вопрос о соотношении сознательных и бессознательных механизмов в процессах творчества, а также о том, в какой мере человек является субъектом, а в какой – «медиумом», или антропологическим условием порождаемых смыслов. Для решения этой задачи предлагается методологический подход, объединяющий разработанную автором концепцию сновидения (которая обобщается и корректируется) и авторскую же концепцию «схемологии» (теория изобретения сложных знаков, позволяющих разрешать проблемные ситуации). В качестве эмпирической базы выбраны три разноплановых кейса: 1) подростковое визионерство К.Г. Юнга, где автор анализирует механизм «отклика психики» на латентный конфликт с последующей сознательной схематизацией; 2) религиозный кризис богоискателя Акимушки, демонстрирующий циклическую смену схем («Бог есть» / «Бога нет») как способа выживания в условиях экзистенциального вакуума; 3) метафизическое конструирование миров Э. Сведенборгом, где научное мышление и духовные «видéния» переплетаются в гибридном процессе построения новой реальности. Особый интерес представляет сопоставление творчества Сведенборга и Канта, а также проведение параллелей с работой нейросетей. Автор приходит к выводу, что творчество не сводится ни к чистой спонтанности «Ничто» (С. Неретина), ни к компиляции данных. Творчество истолковывается как сложный гибридный процесс, где бессознательная активность (реализация блокированных программ, галлюцинации, сны наяву) поставляет «сырой материал» – образы и видéния, а сознание (интеллект, логика, культурные нормы) выполняет функцию коррекции и схематизации, превращая этот материал в общезначимое знание или произведение. В статье обосновывается предположение, что новаторство ИИ структурно подобно человеческому творчеству. Нейросеть оперирует скрытыми связями («весами»), обучаясь на огромных датасетах (что можно поставить в соответствие неосознаваемым естественным процессам и сознательной деятельности), однако лишена экзистенциального переживания проблемных ситуаций, что принципиально отличает машинную генерацию от антропологического творческого акта.

В статье преодолевается ограниченность классических векторных моделей семантического пространства, не учитывающих рефлексию, антиципацию и саморазвитие субъекта. Смысл трактуется как рефлексивное «знание о знании», требующее постоянной оценки его субъективной значимости в меняющихся жизненных ситуациях. На основе постнеклассической методологии семантическое пространство саморазвивающегося субъекта, интегрируя существующее и будущее знание, выступает одновременно как инструмент семиозиса, его результат и процесс, обеспечивающий неразрывное сопряжение знания и смысла в единой когнитивной структуре. Тензорная формализация пространства опирается на математическое понимание тензора как многомерной структуры, обладающей тремя характеристиками: размерностью, рангом и законом преобразования. В когнитивной интерпретации размерность задает «разрешающую способность» инструмента, ранг определяет число рефлексивных позиций исследователя, а закон преобразования выступает активным когнитивным оператором, связывающим множественные описания и позиции в единый акт понимания. Этот акт реализуется через диалектическое единство трех аспектов: контента (содержание), контекста (позиции исследователя) и коммуникации (правила согласования). В предлагаемой модели пространство, выступая в роли инструмента, структурируется не в виде континуума точек, а представляет собой накопленную сеть трехмерных дискретных ячеек, в которых задаются правила актуализации смысла на основе пред-данности инструмента, позиции автора и будущего применения результата. Как предполагаемый будущий результат оно моделируется тензором ранга 3, предусматривающим три позиции субъекта, выступающего автором будущего: осуществленного, конструируемого и продолжающегося в будущем. Как процесс семантическое пространство развертывается путем циклической редукции потенциальных состояний тензорной сети, порождающей новую топологию и обусловливающей совместную эволюцию инструмента, автора и смысла. Тензорная организация семантического пространства дает возможность рассматривать смысл как динамический паттерн активации внутри сети, где значение распределено, контекстно зависимо и изменяется во времени. Саморазвивающийся субъект становится топологическим локусом самореференции процесса, позволяющим посредством фрактальной рекурсии наращивать сложность собственной ментальной организации. Такой подход наделяет семиозис экзистенциальной значимостью, превращая семантическое пространство в инструмент построения будущего и непрерывного саморазвития субъекта, что позволяет выстраивать динамические ориентиры в условиях неопределенности. 

Статья посвящена комплексному анализу феномена психологизации западного эзотеризма, который рассматривается через призму интеллектуальной биографии и творческого наследия Израэля Регарди (1907–1985). Актуальность исследования обусловлена необходимостью переосмысления границ между магическим и научным дискурсами в культуре модерна. Теоретико-методологическую основу работы составили концепции ведущих исследователей эзотеризма (В. Ханеграаф, И. Аспрем, М. Пази, К. Партридж). Ключевым инструментом анализа выбрана классификация типов психологизации (комплементарная, терминологическая, редуктивная и идеалистическая), предложенная К. Плейсансом. В исследовании прослеживается эволюция взглядов И. Регарди: от периода сотрудничества с Алистером Кроули и членства в ордене Stella Matutina до увлечения аналитической психологией К.-Г. Юнга и телесно-ориентированной терапией В. Райха. На материале наиболее известных трудов И. Регарди, таких как «Срединный столп», «Философский камень», «Целительная сила, молитва и релаксация», установлено, что обращение И. Регарди к психологии не было линейной редукцией, а представляло собой комплексную стратегию модернизации эзотерики. Выделенные типы психологизации при этом не сменяют друг друга последовательно, а нередко сочетаются в рамках одних и тех же работ. Особое внимание было им уделено интеграции телесных практик и релаксации (под влиянием В. Райха) в систему магической практики. Автор приходит к заключению, что психологизация в творчестве И. Регарди выполняла функцию легитимации магии в секулярном обществе. Она позволила перенести центр сакрального из внешнего космоса во внутренний мир субъекта, трансформируя магию в систему личностной интеграции и терапевтической помощи. Таким образом, наследие И. Регарди служит плодотворным примером теорий психологизации эзотерики, демонстрируя, что сближение эзотерики и психологии может привести не к исчезновению магии, а к формированию своего рода системы терапевтического самопознания, сохранив свою актуальность и жизнеспособность в условиях секулярной культуры и доминирования научного мировоззрения.

Статья посвящена анализу дискурса нормализации как особой формы социального регулирования. Цель исследования – выявить исторические предпосылки и теоретические основы его формирования. Решаются три задачи: проанализировать социально-исторические предпосылки становления дискурса нормализации в XVII–XVIII вв., когда совершается переход от репрессивных форм власти к рационально организованным системам управления населением, знанием и субъективностью; разграничить смежные понятия (норма, норматив, нормация, стандартизация, нормализация); сопоставить нормализацию и нормативность как различные механизмы социального регулирования. Методология сочетает историко-философский анализ с концептуальными подходами М. Фуко, теорией нормализма Ю. Линка и феноменологией «своего» и «чужого» Б. Вальденфельса, а также опирается на современные исследования нормы и нормальности (М. Халоун, М. Спина, Д. Тейлор).

Выделены пять ключевых предпосылок формирования дискурса нормализации: научная революция XVII в., утвердившая механистическое видение человека как объекта рационального анализа; философия рационализма и Просвещения, сформировавшая идеал разумного субъекта; государственное строительство и бюрократия, породившие биополитику и дисциплинарные институты; развитие медицины, психиатрии и статистики, установивших норму как статистически усредненный показатель; секуляризация христианского наследия, превратившая идеи греха и исправления в светские практики социального контроля.

В статье показано, что нормализация представляет собой многослойный процесс – эпистемологический, институциональный, культурный и телесный – и отличается от нормативности по характеру функционирования (внешний – внутренний), направлению действия (сверху вниз – снизу вверх) и темпоральной структуре (предшествование действию – формирование из практики). Она превращает правило в привычку, власть – в согласие, а отклонение – в потенциал обновления.

Результаты исследования показывают, что нормализация выступает фундаментальным механизмом формирования управляемой субъективности, воспроизводства социального порядка и поддержания баланса стабильности и адаптации, что делает ее ключевым понятием социально-политической философии.

В статье освещаются новейшие идеи, связанные с исследованиями метафоры, уже проведенными и проводимыми в настоящее время западными англоязычными авторами. Что собой представляет метафора, как рождается и воспринимается, что означает процесс метафоризации для познания и сознания: повседневного, научного, поэтического. Процессам, связанным с пониманием метафор, уделяется сейчас повышенное внимание, поскольку они (во всяком случае, так считают исследователи) имеют прямое отношение к процессам, происходящим в мозге и определяющим наше познание. Метафора исследуется в рамках таких молодых, но многообещающих дисциплин, как когнитивная лингвистика и когнитивная поэтика. Исследователи, работающие над объяснением сути метафоры и механизмов метафоризации, приводят в своих работах десятки имен своих предшественников и оппонентов, так что исчерпывающий обзор невозможен. Но в потоке литературы по метафоре есть имена, которые нельзя обойти. В данной работе рассматриваются и анализируются взгляды Дж. Лакоффа и М. Джонсона (Lakoff G., Johnson M.), а также М. Тёрнера (Turner M.). Все авторы сходятся на том, что метафора – это отображение одного предмета или области жизни (источника) на другой предмет или область (цель). Все теории также согласны в том, что источник отображается на цель не полностью – отображается какой-то один признак, связка признаков или система отражений. Так же и цель принимает на себя не только то, что отображается из источника: цель имеет свои признаки, не сходные с признаками источника. Признаки эти затемняются при метафоризации, как бы уходят в тень. В статье показано, что в основе метафоризации лежит не сравнение, но категоризация и создание эмерджентного концептуального пространства, в котором существует метафора.

В статье отмечены основные семантические и контекстуальные особенности употребления понятий ῥυθμός и ἁρμονία. Автор прослеживает путь этих терминов от их ранних употреблений в поэзии и прозе до формирования музыкально-теоретических систем классического периода. Основное внимание уделяется тому, как изменение значений этих слов отражает сдвиг в античном восприятии мира в целом: от поиска объективных космических закономерностей к анализу структуры человеческого восприятия. В работе показано, что изначально эти понятия имели разную направленность: если гармония мыслилась как объективный принцип, связанный с природными закономерностями и математическими законами, то ритм в большей степени относился к человеку, например форме движения его тела и характера. На примерах из античных медицинских учений демонстрируется, как ритм сердца и музыкальные созвучия связывали микрокосм человека с макрокосмом вселенной.

Важным аргументом в пользу гипотезы о смысловом сдвиге понятий становится обращение к критической позиции Платона. Автор подчеркивает, что именно в этот период начинается активная дифференциация мусических искусств, ведущая к распаду их архаического единства. К разделению слова, мелодии и танца сам Платон относится критически, однако сам факт этой полемики лишь подтверждает процесс автономизации музыки. Расширение и конкретизация музыкальной терминологии в это время свидетельствуют о том, что ритм и гармония трансформируются в специализированные инструменты анализа. Особое место в статье занимает сопоставление пифагорейского и аристоксеновского подходов. Если для пифагорейцев гармония была онтологическим термином, выражающим устройство космоса, то Аристоксен переносит исследование в область психофизиологии. Автор приходит к выводу, что в его теории ритм становится субъективной схемой, которая накладывается на мелодию, чтобы сделать ее доступной для постижения человеком. Таким образом, эволюция понятий фиксирует переход от космологического к феноменологическому описанию музыки.

Представленное исследование имеет две цели. Первая – анализ интерпретаций работ З. Фрейда мыслителями XX века в контексте лингвистической составляющей бессознательного. Вторая – определение влияния бессознательного на конструирование и трансформацию нарративной идентичности. Выдвигается гипотеза о том, что герменевтический метод, структурирующий лингвистическое выражение бессознательного, является одним из ключевых оснований для конструирования и трансформации нарративной идентичности. Анализируется бессознательное с опорой на его философскую интерпретацию П. Рикером, Ж. Лаканом и Р. Рорти с точки зрения его связи с символическим и лингвистическим горизонтом. Автор демонстрирует, что герменевтический подход к пониманию бессознательного является ключевым эпистемологическим и практическим инструментом для экспликации связи бессознательного с процессом конструирования личной идентичности через нарратив. Осмысление и интеграция в сферу сознательного ранее неосознаваемого опыта через язык и интерпретацию позволяют личности обрести более связное и осознанное представление о своем «Я», трансформируя ранее «невыразимое» в часть осмысленной личной истории. Это смещает фокус с поиска «объективной биологической истины» бессознательного к процессу семиозиса и нарративного конструирования идентичности. Утверждается, что новые «словари» (используемая лексика) и смыслы (значения символического) позволяют интерпретировать бессознательное таким образом, что оно становится понятным и интегрированным в автобиографический нарратив. Тем самым нарративная идентичность выступает механизмом ассимиляции ранее невыразимого или неприемлемого (вытесненного) опыта, делая его частью осознанной личной идентичности.

Культура детства – сложная система, сформировавшаяся в процессе социокультурной практики взрослеющих детей. Ребенок – «недостаточное существо», которому требуется дополнительная защита. Человеку такую защиту дает культура. Дети, проживая детство, создали свою культуру. Ребенок оказывался в положении непонимания со стороны взрослых. Хрупкому миру ребенка требовалась защита от сурового мира взрослых. Культура детства выполняла защитную функцию до формирования культуры отношения к детям. Мир детства отграничили от мира взрослых сами дети.

Культура детства является подсистемой системы «культура». Эта подсистема имеет следующую структуру: ценностное ядро, границы, функции, символическую подсистему, подсистему творческой игры. Она самоуправляема с помощью механизмов культуры (нормативность, социальная преемственность, традиции), самовоспроизводима. Специфика культуры детства требует культуры ее понимания взрослыми и переосмысления в соответствии с исторической и социокультурной ситуацией. Методология такого понимания сложилась относительно недавно, но прошла длительный путь формирования гуманистической защиты ребенка от произвола взрослых. Гуманисты Возрождения, эпохи Просвещения, Нового времени, педагоги современности создавали педагогические концепции бережливого и понимающего отношения к ребенку. Но только в ХХ веке стала формироваться наука о ребенке – культура детства. Развитие методологии изучения детства охватывает векторы коммуникативных взаимодействий; «взрослый – ребенок», «ребенок – ребенок», «ребенок– взрослый». 

Культура детства и культура для детства – понятия, требующие различения. В процессе творческой культуросозидающей игры дети создали свою культуру, которая транслируется новым поколениям. Взрослые создали индустрию детства, обслуживающую интересы политиков и бизнеса. Ценности культуры детства определяют миссию детства в жизни человечества. Внедрение специально сконструированных ценностей, не согласующихся с ценностями культуры детства, несет риски. Это попытка управления детьми, вмешательства в социокультурные процессы пространства культуры детства, желание использовать ребенка в чужих интересах под прикрытием благородных целей чуткие ко лжи дети способны понять. Они быстро учатся играть в псевдоигры, осваивают приемы социальных манипуляций.

Востребована политика детства, основанная на ценностях культуры детства, связанных с ценностями культуры нации, защищающая детей от использования в интересах любой социальной группы и партии. Эта политика должна быть построена на отказе от попыток вмешательства в мир детства, управления системой культуры детства.

В научном контексте исследование типов трансформации социальных отношений приобретает особую значимость в связи с ростом неопределенности и нестабильности социальных процессов в современных условиях ускорения темпов общественных изменений. Целью исследования является выявление и теоретическое обоснование основных типов трансформации социальных отношений в контексте возникновения и распространения «нового» как социокультурного феномена, а также анализ механизмов влияния инновационных процессов на изменение социальной структуры, общественных взаимодействий и форм социальной организации. Методология исследования основывается на междисциплинарном подходе, объединяющем положения социальной философии, социологии, теории модернизации, культурологии и теории социальных изменений. В исследовании применяются системный, социокультурный походы, историко-сравнительный метод, метод типологизации, метод социально-философского анализа. Предметом исследования выступают социально-философские закономерности трансформации социальных отношений, обусловленные возникновением и включением «нового» в общественную жизнь, а также механизмы, посредством которых оно приобретает общественное значение и становится фактором изменения структуры, содержания и способов воспроизводства социальных взаимодействий. Результаты исследования показали связь сущностных характеристик «нового» и механизмов социокультурного изменения. Определены институциональный, коммуникативный, технологический, ценностно-культурный и стратификационный тип трансформации социальных отношений в условиях возникновения и распространения «нового» как социокультурного феномена. Сделан вывод о том, что возникновение и распространение «нового» как социокультурного феномена выступает одним из ключевых механизмов исторической динамики общества, определяющим характер и направление трансформации социальных отношений. «Новое» не сводится исключительно к технологическим инновациям или институциональным изменениям, поскольку затрагивает одновременно ценностные ориентиры, формы коммуникации, механизмы социальной организации и способы общественного взаимодействия. Именно поэтому процессы общественного развития сопровождаются многоуровневой перестройкой социальной структуры, в которой изменения в одной сфере неизбежно инициируют преобразования в других. Исследование может быть полезно для дальнейшего изучения динамики общественных процессов и механизмов социального развития.

Проблема соотношения веры и знания, являющаяся одной из центральных в истории философской мысли, приобретает новое измерение в эпоху четвертой промышленной революции, характеризующейся стремительным развитием искусственного интеллекта (ИИ), биотехнологий и когнитивных наук. Современный контекст актуализирует вопросы о природе и границах научной рациональности, о роли доверия (faith) и принятия на веру (belief) в процессе получения нового знания, а также о возможности диалога между научным и религиозным дискурсами в условиях нарастающих этических вызовов. Цель исследования – провести комплексный философский анализ феномена веры в контексте научного и религиозного познания, выявить их специфику, точки соприкосновения и принципиальные различия, а также оценить последствия развития ИИ для понимания уникальности человеческого сознания.

Исследование носит междисциплинарный характер и базируется на совокупности методов: сравнительно-исторический метод позволил проследить генезис проблемы; системный подход – выявить структурные связи между верой и знанием; феноменологический метод – описать специфику религиозного опыта; метод концептуального анализа – прояснить содержание ключевых категорий.

Установлено, что вера является не внешним, а имманентным элементом научной рациональности, выполняющим активизирующую, организующую и аккумулирующую функции. В религии вера, основанная на живом духовном опыте (сердечном чувстве, совести, любви), принципиально онтологически отлична от веры, основанной исключительно на рациональной теологии. Выявлена фундаментальная несовместимость операциональной логики ИИ с феноменом веры и морального выбора в силу его детерминированности алгоритмами и отсутствия сознания, экзистенциальной вовлеченности и совести.

Настоящая статья обосновывает необходимость «метафизического поворота» в исследовании феномена власти, интерпретируя ее не как производную социальных отношений, а как первичный трансисторический архетип, укорененный в экзистенциальной реакции Dasein на изначальный Ужас перед неструктурированностью бытия. Методологическим базисом работы выступает авторская модель, постулирующая динамическое равновесие между тремя имманентными началами: Порядком (начало формализации), Энергией (сакральность и легитимность) и Диаференсисом (источник спонтанности и обновления). Автор доказывает, что жизнеспособность любой властной системы определяется соприсутствием и взаимным напряжением этих начал, тогда как историческая эволюция власти предстает как процесс прогрессирующего нарушения триадического баланса. В работе диагностируется современный системный кризис как «метафизический психоз» архетипа, характеризующийся болезненной автономизацией Порядка в форме самореферентной алгоритмической процедуры и полной инструментализацией Энергии через механизмы негативной идентификации против конституированного Другого. Данная дезинтеграция верифицируется на примерах современных политических режимов: технократического авторитаризма (абсолютная гегемония Порядка), плюралистической аномии (распад Энергии на партикулярные аффекты) и гибридных моделей (параноидальный симбиоз). Финальная фаза эволюции концептуализируется как становление «Власти-как-Интерфейса» – безличного алгоритмического протокола, в котором власть окончательно растворяется в инфраструктурной предопределенности среды.  Этот этап знаменует исчезновение субъекта власти и ее метафизическое самоотрицание через достижение тотальной операциональности при абсолютной смысловой пустоте. В заключении обосновывается необходимость трансформации социальной онтологии – реабилитации Диаференсиса как признания приоритета становления и творческого потенциала над статичным контролем. Это открывает путь к новым, хрупким формам сингулярного со-бытия, способным удерживать напряжение между порядком и свободой без подавления жизни. Работа резюмирует, что будущее за пределами алгоритмического Интерфейса принадлежит не новому Левиафану, а самоорганизующимся сообществам, восстанавливающим онтологическое первенство различия над тождеством в условиях современной глобальной неопределенности человеческого бытия.

Целью работы является выявление и уточнение поведенческих стратегий в миграционных настроениях сельской молодежи. Объект исследования – сельская молодежь на рынке труда, предмет – миграционные установки этой социально-демографической группы. Междисциплинарный подход в качестве основного методологического приема определил использование научных трудов отечественных и зарубежных исследователей: Л.Л. Рыбаковского, Д.П. Маевского, Н.И. Кожевниковой, М.А. Карцевой, Н.В. Мкртчяна, Ю.Ф. Флоринской, М.К. Горшкова, Ф.Э. Шереги, Е.А. Трофимова, С.А. Кузнецовой, S. Agarwal, S. Rahman, A. Errington и др., экономико-статистических материалов (Росстата). Теоретической основой исследования являются современные подходы к пониманию трудовых и карьерных перспектив, ценностных ориентаций, жизненного самоопределения молодежи: экономические (внутренняя образовательная миграция), социально-психологические («социальная психология личности»), социологические («миграционные установки», «теория социального сравнения»), концепция «социального пространства». В совокупности в отечественном исследовательском поле они послужили базой для участия в разработке относительно нового понятия «чувство места».

Отъезд из родных мест как сельской, так и городской наиболее образованной части молодежи – это мировая тенденция, связанная не только с экономическими факторами и желанием получения большего дохода, который потенциально может представить родной регион, а во многом потребностью личной реализации. Среди молодежи села четче выражена готовность к территориальной мобильности, реализующаяся в первую очередь посредством образовательной (учебной) миграции. Стимулом к такому поведению сельской молодежи является желание получить равные с городскими возможности социально-экономического положения. Сформированная психоэмоциональная и социальная готовность к переезду у данной группы населения может реализоваться и далее в форме трудовой миграции. Новизной в выявленных современных тенденциях поведенческих стратегий молодежи является актуализация у них психоэмоциональных факторов миграционного поведения, выражаемая так называемым чувством места, что может служить инструментом региональной политики по возвращению молодежи в сельскую местность России.