Идеи и Идеалы

В статье анализируется развитие идей Людвига Бинсвангера в раннем творчестве Мишеля Фуко. Трансформация базовых концепций Dasein-анализа у Фуко приводит его к представлению о человеке как о сновидящем существе, и о сновидении как способе понимания онтологических оснований бытия человека. В статье раскрывается идея Фуко о преобладании сновидческой деятельности над осознанной, рациональной и разумной активностью человека. Анализируется представление Фуко о сущности безумия, представленное в его ранних феноменологических работах. Французский философ отмечает недостаточность толкования значения образов сновидения, как это принято в психоанализе, а также необходимость рассматривать сновидение как чистую потенциальность бытия, конструирующуюся в нормальные или патологические миры. Рассматривается влияние работ Л. Бинсвангера и З. Фрейда на идеи Фуко. Фрейд одним из первых в истории западноевропейской науки открыл диалог с безумием, обратив внимание на то, что сновидения имеют смысл и отражают неосознаваемую часть психической жизни человека. Вслед за ним швейцарский психиатр Людвиг Бинсвангер для понимания патологического мира душевнобольного предложил метод Dasein-анализа, основанный на идеях онтологии М. Хайдеггера, феноменологии Э. Гуссерля и психоанализа З. Фрейда. С этого момента безумие становится предметом исследования экзистенциальной психологии, феноменологической психиатрии и философской антропологии. В современной философии безумие зачастую рассматривается как способность, отличающая человека от животного, проблема безумия сопоставляется с проблемой реальности. В статье отмечается недостаточность позитивистского психиатрического подхода для понимания безумия. Отмечается значимость исследования проблемы безумия для более целостного понимания феномена человека, социокультурных процессов, где зачастую становится сложно провести демаркационную линию между нормой и патологией. В статье показано, как развитые М. Фуко идеи Л. Бинсвангера о сновидении находят продолжение в работах современных российских философов, исследующих феномен безумия.

Рациональность является одним из ключевых и наиболее обсуждаемых понятий современной философии, породившим множество разных концепций. В статье рассматриваются две оригинальные концепции рациональности, которые основаны на взаимосвязи рациональности и открытости. Анализируются параллели между двумя подходами и выявляются их ключевые отличия. Концепция, предложенная отечественным философом Владимиром Швыревым в работе «Рациональность как ценность культуры», основана на различии между открытой и закрытой рациональностью. Открытая рациональность способна пересматривать и творчески развивать собственные исходные предпосылки, в то время как закрытая рациональность всегда действует в рамках определенных фиксированных схем. Показано, что только в случае открытости рациональность осуществляется полностью; абсолютизация же закрытости приводит к разрушению рационального. Данный подход сопоставляется в статье с концепцией открытого и закрытого знания Адина Штейнзальца, которая была представлена в работе «Социология невежества». Согласно этой концепции рациональное, или открытое, знание также подразумевает непрекращающуюся проверку собственных критериев. Оба автора рассматривают открытое и закрытое как идеальные типы, которые не существуют в реальной действительности в чистом виде. Авторов объединяет мысль о том, что рациональность, или открытость, впервые нашла свое выражение в древнегреческой культуре, но достигла своего расцвета только в эпоху Просвещения; открытость связывается в том числе с развитием торговли. Так, Штейнзальц утверждает, что идеал открытого знания сформировался в древнееврейской культуре параллельно с древнегреческой. Ключевое отличие двух рассматриваемых концепций заключается в том, как авторы понимают открытость: по Швыреву, открытость заключается в постоянном изменении и развитии знания, в то время как Штейнзальц понимает открытость как доступность знания для каждого человека. Несмотря на такое радикальное отличие, в остальном два подхода к рациональности очень сходны между собой. Концептуальный смысл открытой рациональности сегодня приобретает особую актуальность в связи с развитием открытой науки.

В статье рассматриваются теории социального действия в контексте критики аналитической философией теории действия в целом. Сначала излагаются базовые концепции социального действия М. Вебера, Э. Дюркгейма, Т. Парсонса. Несмотря на некоторые разночтения между этими теоретиками, они солидарны в том, что социальное действие является целенаправленным и в основе своей имеет намерение действующего лица, ориентированного на других людей, что и делает его социальным. Автор обращается к аналитической философии, в рамках которой понятие «намерение» было подвергнуто скептическому анализу. Так, в философии позднего Витгенштейна действие получает свой смысл не из намерений действующего лица, а из контекста его реализации, точно так же, как слова получают свой смысл из условий, в которых они употребляются. Его идеи развила Э. Энском, которая отказалась от интроспекции как метода познания намерений субъекта действия. Логичным следствием отказа от психологизации намерения стало обращение к контексту совершаемого действия и к его социальным условиям в том числе. Рассмотрев примеры применения теорий социального действия, мы пришли к выводу, что по преимуществу социологи в своих исследованиях используют модель рационального субъекта действия, отличительными чертами которого является осведомленность в собственных намерениях и целях. Хотя некоторые исследователи предприняли попытку ослабления этой модели с целью приблизить ее к образу действий реальных участников социальной интеракции, эти изменения не коснулись осведомленности субъекта действия относительно собственных целей и намерений. В связи с этим автор статьи делает вывод, что одна из актуальных задач социологии сводится к выработке новой модели субъекта действия, в которой будет органичным образом сочетаться ориентированность субъекта на внешний контекст и ограниченная осведомленность относительно оснований своих действий.

В статье рассматривается генезис и развитие буддизма в Японии со времен эпохи Нара до периода Токугава. Раскрывая проблематику шести первых философско-религиозных школ академического буддизма, а именно Куся, Санрон, Дзёдзицу, Хоссо, Риссю и Кэгон, авторы статьи стремились в полной мере исследовать базовые основы философии каждой из них, углубиться в лингвистические нюансы японских и санскритских терминов, затрагивая такие аспекты, как дхарма, дукха, анатмавада, шуньята или пустота, «две истины» учения Будды и т.д.

В статье акцентируется роль буддизма в эпоху Нара, исследуется основное предназначение монахов и система «местных» храмов, которая являлась не только интеллектуальным подспорьем той эпохи, но и играла роль важной военной силы. Проводя аналогию с философией школ Риндзай-сю и Сото-сю, авторы анализируют расширение линий преемственности в Дзэн, прослеживая формирование групп мыслителей, их развитие и возникновение культурного капитала в результате долговременных дискуссий и непрерывной рефлексии несколькими поколениями. В работе уделяется особое внимание значимым фигурам в японском буддизме, обозначена роль философского творчества. Исследуются социальные и религиозные преобразования, которые происходили на протяжении различных эпох и периодов. Затрагиваются вопросы перераспределения власти и основных экономических ресурсов, подавления буддизма, возникновения антибуддийских позиций и формирования новых доктрин. В результате исследования были описаны генезис буддизма через призму японской культуры, траектория его развития от зарождения до трансформации в новые течения, а также социальные явления, которые порой порождали созидательную или разрушительную тенденцию и влияли на ход истории. Авторы отмечают, что японское общество, в большей степени тяготеющее к абстракции и эстетическому наслаждению, с ювелирной точностью сумело ассимилироваться к новым реалиям жизни и новому учению, преобразовав буддизм под свою культуру и сделав ему соответствующую огранку в японском стиле.

Статья посвящена одной из наиболее актуальных проблем современной философии – философии сознания в свете последних открытий нейробиологии. В статье рассматриваются самые малоизученные аспекты данной проблемы – проблема свободы воли, проблема сознательности животного мира и проблема психофизического параллелизма. Рассматриваются также некоторые этические и мировоззренческие вопросы, связанные с этими проблемами. В качестве примера, демонстрирующего особенную актуальность этих вопросов, рассматривается ставший классическим спор о природе сознания Э.В. Ильенкова и Д.И. Дубровского, закончившийся по существу патовой ситуацией, именно по причине игнорирования важности вышеупомянутых проблем. Рассматривается также парадокс свободы воли и ответственности за свои поступки, неизбежно возникающий при материалистическом понимании природы сознания.

В статье кратко анализируются ключевые для данной темы идеи ряда выдающихся нейробиологов (Уайлдер Пенфилд, Джон Экклз, Олег Крышталь (Кришталь), Кристоф Кох), посвященные проблеме природы сознания, во временном промежутке с 1970-х годов по настоящее время, а также философские основания представлений о сознании, сложившиеся в европейской философии Нового времени. Отдельно рассматривается концепция дуализма и возможные ее основания, актуальные в настоящее время, но при этом критикуется дуалистическая концепция сознания, предложенная Декартом, как несовместимая с современными выводами нейробиологии. Приводятся свидетельства нейробиологов с мировыми именами, разрушающие «монополию человека» на обладание сознанием и указывающие на наличие сознания и в животном мире.

В конечном итоге рассматривается философия буддизма как одно из возможных и наиболее перспективных направлений для изучения в данном отношении. Тезисно приводятся сильные стороны буддийской концепции сознания, и по сей день остающиеся малозаметными, дающие ей, таким образом, преимущество над господствовавшими в эпоху Нового времени в Европе онтологическими основаниями представлений о сознании. Отмечается сближение традиционных буддийских взглядов на природу сознания с последними достижениями нейробиологии.

В работе предпринимается попытка расширить аутентичное понимание императивов научного этоса, данное Р.К. Мертоном в 1942 году. В первоначальной трактовке «кодекс Мертона» относился только к европейской науке Нового времени и последующих веков. Как виделось самому Мертону и его последователям, применимость этого кодекса к иным социумам не является релевантной. Однако автор статьи полагает, что исходные четыре максимы Мертона в той или иной мере эффективно работают за пределами указанных пространственно-временных рамок и, в частности, в средневековой арабо-мусульманской науке. В качестве текста, в котором обнаруживаются императивы, семантически совпадающие с максимами Мертона, использована философская притча-аллегория ибн Сины «Послание о птицах», относящаяся к XI веку. Проведенный анализ показывает, что в тексте средневекового ученого прозрачно артикулированы: 1) мертоновский «коммунизм», предполагающий коллективную собственность участников исследования на получаемые в его процессе продукты (новые эмпирические факты, теоретические и методологические новации); 2) «универсализм», исключающий какую бы то ни было дискриминацию субъектов дискурса по внешним, вненаучным критериям; 3) «незаинтересованность» («бескорыстие»), согласно которой ученый строит свою деятельность так, словно у него нет никаких иных интересов, кроме постижения истины; 4) «организованный скептицизм», исключающий презумпцию невиновности в науке, а того, кто выступает с эпистемологической новацией, обязывающий спокойно и терпеливо доказывать свою правоту тем, кто стоит на страже уже существующего корпуса знания. Поскольку автор «Послания о птицах», несмотря на выбранную им для данного произведения художественно-мистическую форму, является одним из крупнейших деятелей средневековой арабо-мусульманской науки, следует трактовать его притчу, прежде всего, как текст, в котором отражен сам процесс когнитивного поиска в доклассической науке. Более близкое знакомство с характером и содержанием научной деятельности в древних и средневековых традиционных обществах дает веские основания для того, чтобы видеть здесь одну из попыток систематизировать те этические правила, которые уже реально действовали среди ученых на протяжении многих веков.

Аннотация

В статье вскрывается богословский контекст происхождения понятия актуальной бесконечности. Уточняется проблема актуальной бесконечности. Показано, что она представляет собой не парадоксальную категорию мышления, а проблему единства двух реальностей (вечной – неизменной и беспредельной, и временной – изменчивой и конечной), при этом увиденную односторонне и понятую неверно. Ставится вопрос об актуальности принесенной христианством проблемы актуальной бесконечности для современной секуляризованной науки и философии. Показано, что проблема единства двух реальностей заявила о себе гораздо раньше христианства: ею занимались уже древние элеаты. Они и стали инициаторами того одностороннего взгляда и неверного понимания этой проблемы, которым был открыт магистральный путь развития всей западноевропейской философии. С приходом христианства все выявленные элеатами (и прежде всего Зеноном) и тогда еще неясные опасности на этом пути получили новую остроту и теперь уже действительную силу. Показано, что выявленная Зеноном закономерность соотношения конечного, актуально бесконечного и потенциально бесконечного лежит в основе смены классической рациональности на неклассическую. В свою очередь, факт крушения классики становится свидетельством современности о том, что проблема актуальной бесконечности является не умственным парадоксом, а заключает в себе действительную возможность изменения конечной природы, причем не в направлении, предполагаемом самим признанием актуальной бесконечности, а в другом, противоположном ему, но тесно с ним связанном. Раскрытие существа этой связи и станет раскрытием проблемы актуальной бесконечности.

Цель этой работы – показать, как влияет мысль и речь людей, стоящих и отстаивающих прямо противоположные позиции, на изменение мысли и речи людей своего и последующего поколения, разноориентированных в жизни, обнаружить способы этого влияния. Автор описывает ситуацию, возникшую в конце шестидесятых годов ХХ в., известную как идеологический разгром философского, исторического и социологического направлений, идущих вразрез с политикой КПСС, который стал особенно ожесточенным после вторжения СССР в Чехословакию в августе 1968 г. Одним из результатом такого идеологического сражения был разгром сектора методологии истории Института всеобщей истории АН СССР во главе с М.Я. Гефтером после того, как была выпущена серия книг, в которых подвергались сомнению так называемые законы исторического развития (формационный подход) и критиковались основополагающие положения классиков марксизма-ленинизма. Предметом анализа является статья Гефтера «Страница из истории марксизма начала ХХ в.», посвященная анализу выработки тактики и стратегии Ленина и изменившая взгляды многих, прежде всего молодых, историков на исторический процесс, а главное – на методы поиска и выражения истины. Различия выражались прежде всего в том, что проповедники и защитники советского режима, основанного на ими же установленных нормах марксизма-ленинизма, безбоязненно использовали все средства давления на неугодных оппонентов. Профессионалы же, пытавшиеся понять истинный смысл исторического процесса, смысл суждений о нем, тем более смысл революционной борьбы с самодержавием, развернувшейся в начале ХХ в., были вынуждены пользоваться эзоповым языком. Это часто провоцировало искажение этого смысла из-за туманности и завуалированности выражений. Внешне эта борьба производит впечатление теоретического шантажа, вызывающего такие последствия, как речевая безответственность.

В статье анализируются и сопоставляются концепции природы зла и теодицеи, развитые в трудах средневековых еврейских философов Леви бен Гершома (Герсонида, 1288–1344) и Хасдая Крескаса (1340–1410/12). Источниками анализа служат третья глава четвертой книги «Войн Господа» (1329) Герсонида и вторая глава второй книги «Света Господня» (1410) Крескаса. Оба философа исходят из утверждения о том, что зло сущностно не может исходить от Бога. Причинами зла являются либо греховность самого человека, либо расположение небесных тел, либо разрыв связи между человеком и Богом. Проблема зла и несправедливости в этом мире тесно связана у Герсонида и Крескаса с другими проблемами, такими как божественное знание будущих событий, свобода воли, основания для награды и наказания. По отношению к этим проблемам указанные еврейские философы значительно расходятся. Продемонстрировав, что Бог не является сущностно источником зла, Герсонид из этого обосновывает ошибочность мнения, согласно которому божественное провидение распространяется на индивидов. Ведь воздаяние делало бы Бога источником зла. И в этом случае праведники всегда вознаграждались бы, а грешники наказывались за свои грехи, однако очевидно, что это не так. Крескас же, в отличие от Герсонида, утверждает, что Бог знает индивидуальное. Это не мешает ему, однако, соглашаться с Ральбагом в том, что Бог не является источником зла. Согласно Крескасу, любое наказание или страдание (даже праведников) всегда ведет ко благу. Очевидно, что Крескас придерживается более традиционалистской позиции, стараясь, в том числе, максимально приближать свои мысли к идеям, выраженным в Торе, а Герсонид придерживается позиции, близкой идеям Маймонида. Это позволяет Ральбагу создать более последовательную, по сравнению с Крескасом, однако более далекую от иудейского учения, философскую концепцию.

В статье рассматривается актуальная на современном этапе мирового цивилизационного процесса проблема перехода к антропоприродной парадигме развития. Отмечается, что глобальный экологический кризис, признаки которого отчетливо обозначились на рубеже XX–XXI вв., стал результатом несбалансированной преобразовательной деятельности людей, вследствие чего под угрозой оказалась сама возможность существования жизни на планете. Сложившаяся ситуация показала необходимость коренных изменений как в существующем типе хозяйствования, основанном на нерегулируемом потреблении природных ресурсов, так и в общественном сознании в направлении переориентации его на рациональное отношение к окружающей среде, что обеспечило бы выживание и дальнейшее поступательное движение цивилизации. В разработке коэволюционной стратегии взаимодействия общества и природы, опирающейся на новую систему нравственных ценностей, значительным духовным потенциалом обладает естественнонаучное, религиозно-философское и литературно-художественное наследие космизма. На основании анализа произведений представителей русского космизма делается вывод о том, что идея активной роли человечества в преобразовании окружающей среды предполагает, помимо совершенствования научно-технической сферы, выработку мировоззренческих установок, ориентированных на понимание человека как органической части природного (космического) единства, развивающейся по общим эволюционным законам. Современная социокультурная ситуация, характеризующаяся рядом глобальных проблем (экологической, сырьевой, продовольственной и др.), свидетельствует о необходимости перехода к антропоприродной парадигме цивилизационного развития, которая смогла бы обеспечить совместную эволюцию людей и природы, формирование соответствующих этических норм и принципов экологического мышления. Очевидно, что будущее человечества, перспективы которого были намечены представителями космизма, невозможно без опоры на твердый нравственный фундамент, благодаря чему у населения Земли появляется возможность не только преодолеть кризисные последствия собственной деятельности на планете, осуществлять рациональное и сбалансированное природопользование, но и выйти на следующий виток своего развития – активное освоение космического пространства.