Идеи и Идеалы

Статья посвящена философскому анализу мифологических нарративов об искусственных разумных существах, рассматриваемых в качестве культурных прототипов современных концепций искусственного интеллекта (ИИ). Доказывается, что мифы являются архетипическими матрицами, кодирующими фундаментальные философские вопросы о природе разума, границах творения и ответственности создателя. В исследовании выдвинута гипотеза о том, что архаические мифы содержат не интуитивные предсказания и догадки, а архетипические модели, которые и сегодня продолжают неявно структурировать дискурс вокруг технологий ИИ. В центре внимания – реконструкция и систематизация ключевых мифологем, раскрывающих фундаментальные тревоги и этические дилеммы, связанные с актом искусственного творения, которые сохраняют свою актуальность в эпоху машинного обучения и автономных когнитивных агентов. В основу методологии положен философско-компаративистский анализ релевантных мифологических текстов с применением герменевтического подхода для выявления устойчивых архетипических структур и их последующей проекции на современные проблемы ИИ.

Научная новизна работы заключается в систематизации четырех архетипических моделей создания искусственного разума – гибридной (Пандора), механического артефакта (Талос), эмерджентной сущности (спарты) и комбинированной модели (Голем) – и в демонстрации их прямой связи с актуальными проблемами ИИ. Прослеживается соотношение между непредсказуемыми разрушительными действиями мифологических персонажей с искусственным разумом и недостатками в разрабатываемых современных системах ИИ: «чёрным ящиком» (непрозрачность решений), «зловещей долиной» (психологический дискомфорт от слишком реалистичных, но не живых существ), эмерджентным поведением (непредсказуемость), потерей контроля и этическими рисками. Основной вывод заключается в том, что осмысление мифологического наследия предоставляет незаменимый культурно-философский инструментарий для ответственного развития технологий ИИ, который задает систему координат для решения задач интерпретируемости, безопасности и согласования ценностей, обусловливая необходимость междисциплинарного диалога между инженерами, философами и этиками.

В статье представлен анализ оригинальной концепции гелиоцентризма А.Л. Чижевского, изложенной в его научных трудах. Ученый соотносит влияние солнечной энергии с факторами исторического и социального процессов. Согласно его концепции, состояние «предрасположенности к поведению» человеческих масс есть функция энергетической деятельности Солнца, закономерные резкие подъемы которой трансформируют потенциальную психическую энергию в энергию действия. При условии взаимодополнения природных и социальных факторов, когда возникает ситуация «мнимого хаоса» и доминирующую роль начинают играть определенные законы, гелиотараксис созидает историю. В статье высказывается мысль о том, что гелиоцентризм Чижевского позволил не только взглянуть на Солнце как на «пульс Земли», но и является примером сочетания любви к предмету научных изысканий с поэзией. Его мироощущение представляет собой космопланетарное всеединство, воплощенное в интеграции научных представлений об энергии мира с художественным его отражением.

Методологической основой исследования послужил анализ теории гелиотараксии Чижевского, его идеи о влиянии солнечной активности на ход исторического процесса.

Первый и главный вывод заключается в том, что, несмотря на неоднозначное отношение к научным трудам Чижевского, он является автором оригинальных философских трудов. Анализ гелиоцентрических идей ученого способствует пониманию его мировоззрения, а следовательно, и всего творческого наследия. Идея гелиотараксии имеет полное право быть признанной одним из методов познания окружающего мира. Стоит отметить, что интерпретированные философские взгляды Чижевского не только сами по себе представляют интерес как научные теоретические исследования, но и обладают эвристической ценностью для современной науки. Одним из основных выводов статьи является вывод о научной смелости Чижевского, о его преданности своим научным идеям, о его способности искать и предполагать, не боясь быть уличенным в грубом невежестве и подвергнутым осмеянию.

Целью статьи является прояснение вопроса о политических взглядах элеатов. Актуальность работы связана со слабой изученностью данного вопроса. Серьезные пробелы в источниках затрудняют изучение политических взглядов Ксенофана, Парменида, Зенона и Мелисса. В статье осуществлена историческая реконструкция политических взглядов элеатов на основе биографического анализа и контекстуального подхода. Установлено, что в поэзии Ксенофана проявилась критика в отношении тирании и олигархии. Рассмотрены аргументы в пользу двух версий о партийных предпочтениях Парменида. Версия о демократической ориентации Парменида основана на сообщениях Страбона и Аристотеля. Проводится параллель между Элеей и Тарантом. Отмечается сходство в социальной структуре обоих полисов. На основе сведений о демократическом устройстве Таранта сделано предположение о демократической направленности в государственной деятельности Парменида. В пользу версии об аристократической ориентации Парменида говорит сообщение Страбона об аристократическом государственном устройстве Массалии. Отмечается, что данный полис, как и Элея, был основан в Западном Средиземноморье выходцами из Фокеи. Высказано предположение о сходстве в государственном строе между Элеей и Массалией. Показано, что законодательная деятельность Парменида могла быть направлена на создание строгих законов в сфере морали и судопроизводства. Установлено, что сообщения о борьбе Зенона с тиранией не позволяют сделать однозначного вывода о его партийной принадлежности. Версия о приверженности Зенона аристократическим кругам не обладает преимуществом по сравнению с версией о его демократической ориентации. На основе анализа политической обстановки накануне и во время войны между Самосом и Афинами сделано предположение о том, что Мелисс был сторонником олигархии или аристократии. В заключении сделаны следующие выводы. Установлено, что представление о преемственности в партийных предпочтениях элеатов выглядит слабо и неубедительно. В то же время показано, что для всех представителей элейской школы была характерна приверженность полисным ценностям. Во взглядах и деятельности Ксенофана, Парменида, Зенона и Мелисса проявились полисный патриотизм, высокий уровень политической активности, приоритет интересов государства над интересами гражданина.

Настоящая статья предваряет перевод «Вольфарии» (1521), первой утопии, написанной на территории континентальной Европы в раннее Новое время. Статья посвящена биографии и творчеству Иоганна Эберлина фон Гюнцбурга (ок. 1460–1533). Эберлин –  деятель раннего периода немецкой Реформации, религиозный мыслитель, гуманист, переводчик. В статье даются сведения об общественно-политической деятельности Эберлина, его взаимоотношениях со светскими правителями, рассматриваются основные этапы его творчества, специфика их содержания, их место в контексте реформационного и гуманистического движения. Анализируется соотношение взглядов Эберлина с идеями виттенбергского кружка реформаторов, с радикальными реформационными течениями и формирующейся утопической традицией раннего Нового времени. Рассматривается динамика трансформации взглядов Эберлина от социального и политического радикализма к более умеренной позиции. Сопоставляются характерные черты утопизма Эберлина и Мора, мировоззрения Иоганна Эберлина, Ульриха фон Гуттена, Иоганна Рейхлина, Эразма Роттердамского. Выявляется специфика взглядов Эберлина на проблемы социальной справедливости, сословного и имущественного неравенства, на частную и общественную собственность; характеризуются его взгляды на моральную реформу 

В статье также содержится краткий историографический очерк изучения творчества Эберлина с конца XIX до первых десятилетий XXI века. Рассматривается история переводов «Вольфарии» на иностранные языки. Анализируется гипотеза о предполагаемом влиянии «Утопии» на идеи Эберлина, выявляется соотношение взглядов Эберлина и Лютера на отдельные аспекты общественно-политического устройства христианского государства. Публикация сопровождается научным комментарием. На русском языке перевод «Вольфарии» публикуется впервые.

Статья знакомит с результатами исследования, предметом которого был процесс вытеснения западноевропейской алхимии в сферу маргинальной религиозности в период Нового времени. Фундированность выводов обеспечивается за счет включения в сферу рассмотрения различных источников рассматриваемой эпохи (алхимических сочинений, правовых документов, произведений естествоиспытателей), а также отечественных и зарубежных исследований, посвященных анализу алхимии. В исследовании использовался широкий спектр общенаучных методов, в котором представлены текстологический, дескриптивный, компаративный, биографический, системный и др. методы. В статье показывается, что в Западной Европе на протяжении длительного времени алхимические воззрения и практики были вплетены в повседневную жизнь. Процесс маргинализации алхимии занял продолжительный период и закончился только в XVIII веке. Он происходил, несмотря на самопозиционирование алхимиков как благочестивых верующих, с одной стороны, и вопреки их интеллектуальной и социальной востребованности и фактической поддержке со стороны светских властей – с другой. В Новое время давление на алхимию стало оказывать как официальное христианство, не приемлющее алхимические учения и практики, вызывающие подозрения в колдовстве, так и научное естествознание, отвергавшее ее из-за мифологизированного нарратива и установки на засекречивание исследований. В результате алхимия была маргинализирована не только в религиозной сфере, но и в светском познании. Поскольку алхимическая традиция представляет собой эклектичную комбинацию знаний и навыков, в которой сосуществуют различные смысловые слои, постольку она обладает значительным адаптивным потенциалом. Ее существование в XIX–XX веках было обеспечено фрагментарным включением алхимических элементов в различные эзотерические течения, мистические культы и искусствоведческие концепции. В настоящее время за ней сохраняется статус маргинальной дисциплины, связанной с религиозными представлениями и практиками, хотя и не сводимой к ним. Результаты исследования важны для понимания истории религии и эволюции отношений религии и науки.

Одним из актуальных и востребованных направлений современного философского знания является философия образования. Когда образование рассматривается в рамках социально-философского анализа, как социальный институт и феномен культуры, внимание уделяется его роли в создании и развитии культуры. Философия образования сосредоточена на выявлении целей и принципов работы образовательных систем, на определении педагогических методов и их воздействии на индивида и общество в целом. Проблемным полем философии образования является объект исследования педагогической антропологии, который состоит в выявлении значения взаимосвязи учителя и ученика, в уяснении роли диалогового компонента в педагогической работе, наконец, в концептуализации антропологической программы формирования духовного и физического здоровья ученика. Все перечисленное и составляет предмет исследования настоящей статьи. В качестве источниковедческой базы использованы классические труды педагогического и философско-антропологического характера родоначальника русской педагогической антропологии К.Д. Ушинского, работы по проблематике педагогической философии свободного образования и воспитания великого русского писателя и педагога Л.Н. Толстого, а также современная научно-исследовательская литература социально-философского и философско-антропологического характера. Теоретико-методологический инструментарий статьи опирается на применение общенаучного принципа историзма, который дает возможность выявить динамику в анализе поставленных проблем философско-образовательного характера, а также на применение метода культур-сравнительного анализа, поскольку хронологический период российской истории, охватываемый в настоящей работе, относится ко времени Александровских реформ, до становления эпохи Серебряного века отечественной культуры, и касается ряда знаковых фигур этого времени.

В статье осуществляется попытка теоретического осмысления гности-еского мировоззрения как интеллектуального феномена, сопровождающего историю человечества с древнейших времен до современности. Гностицизм будет представлен как реальный участник социального прогресса, парадоксальным образом направляющий его траекторию по пути совершенствования общественной системы через отрицание жизнеутверждающих учений и практик. Определяя сущность гностицизма, можно повторить вслед за классиком, что он всегда был частью «той силы,
что вечно хочет зла и вечно совершает благо». Однако здесь, разумеется, следует учитывать оттенки этого загадочного явления, которых при желании можно насчитать не один десяток. Какие-то из них изначально окрашены в более или менее благородные тона, а какие-то выглядят зловеще и деструктивно. Поэтому следует констатировать необъятную по охвату область циркуляции гностических представлений, требующих точной и тщательной идентификации и верификации ради выработки адекватного отношения к положению вещей в спектре от политики и экономики, культуры и религии до науки и философии, массмедиа и повседневной деятельности людей.
Отметим, что недостаточная распознанность гностицизма как агента серьезнейших трансформаций в различных сферах, а также его слабая концептуализация в светской науке создают заманчивый горизонт для перспективных исследований. Однако стоит предостеречь от поверхностного отношения к гностицизму как к культурному спазму или религиозному жульничеству с восточной спецификой, ярко вспыхнувшему и быстро сгинувшему две тысячи лет назад. Такой подход мешает увидеть сущностные характеристики некоторых важных процессов, развивающихся у нас на глазах сегодня.

Характерной чертой общества потребления является культ тела, заменивший собой культ души (Ж. Бодрийяр). Автор, задаваясь вопросом о причинах такой трансформации, усматривает в исихастских спорах XIV века, ядром которых стала знаменитая богословская полемика между Григорием Паламой и Варлаамом Калабрийцем, отправную точку для такого финала. Сутью этой полемики был вопрос о возможности Богопознания и его путях. Позиция Калабрийца сводилась к невозможно-
сти Богопознания в силу Его абсолютной трансцендентности, в то время как Палама, не отрицая этого по сути, отстаивал реальную возможность живого, прямого общения с Богом, немыслимую для калабрийского монаха. Для обоснования своей позиции Палама, основываясь на мыслях предшествующих отцов и учителей Церкви, а также апеллируя к опыту афонских исихастов, написал ряд работ (прежде всего «Триады в защиту священно безмолвствующих» и «Сто пятьдесят глав»), которые и являются предметом анализа в данной статье. Богословская дискуссия, подняв глубокие мировоззренческие проблемы, связанные с местом человека в мире, его предназначением, его отношениями с Богом, выявила серьезные разногласия между оппонентами. В ходе дискуссии Палама обращается к православной антропологии, восходящей к библейскому пониманию человека, предназначением которого является обожение, или восстановление первоначальной целостности. Калабриец же, будучи поклонником античной философии, придерживался дуалистической концепции человека, противопоставлявшей душу и тело и, по сути, сводившей человека к рациональному началу. При этом для него равно авторитетны и одинаково законны как догматы веры, так и выводы античных философов. Варлаам Калабриец, став одним из отцов западного Ренессанса, открыл тем самым дорогу к секулярному Новому времени. Культ человеческого разума, автономия человеческой личности довели дело десакрализации души до логического финала: замены культа души культом тела.ского разума, автономия человеческой личности довели дело десакрализации души до логического финала: замены культа души культом тела.

В данной статье вводится и анализируется «танатологический аргумент» с целью раскрытия и анализа механизмов, делающих возможным
обоснование человеком собственной конечности. Под танатологическим аргументом понимается философское обоснование условий, при которых человек способен прийти к выводу о собственной смертности. Автор стремится выявить, каким образом знание о смерти включается в структуру человеческого опыта, и продемонстрировать, что введение данного аргумента служит эвристически значимой концептуальной оптикой, позволяющей определить различные основания формирования знания о смерти, – как в межсубъектном измерении (через опыт другого, утрату, сочувствие), так и
на уровне априорных структур индивидуального сознания. Целью данной статьи является введение и философская разработка «танатологического
аргумента» в рамках анализа эпистемологических и онтологических способов обоснования человеческой конечности. Методологически статья сочетает философскую интерпретацию с элементами концептуального анализа, позволяющего реконструировать логику обоснования конечности человеческого существования различными авторами. В основе исследования лежат две взаимоисключающие траектории: априорная и индуктивная. Представители априорного подхода (М. Шелер, Г. Зиммель, М. Хайдеггер, М. Конш, Е. Финк) идентифицируют знание о смерти как внутренне присущее человеческому существованию, не требующее внешнего опыта смерти другого. Сторонники индуктивного подхода (Ж. Деррида, Г. Марсель, Ж.-П. Сартр, П.-Л. Ландсберг) утверждают,
что отчетливое признание собственной конечности возникает лишь через восприятие опыта смерти другого, где «дар смерти» другого становится необходимым условием для обоснования человеком собственного конечного существования. В результате проведенного исследования автор заключает, что введение «танатологического аргумента» подчеркивает его эвристическую ценность как концепта, способного быть полезным не только в рамках развития философской танатологии, но и для междисциплинарных исследований в областях антропологии, психоанализа, культурологии и других дисциплин, где тематика смерти занимает центральное место.

Фрейм-анализ, с помощью которого обнаруживается предвзятый характер наших способов использования знаков в коммуникативных процессах и который является релевантным современной синергетической картине
мира, продолжает давние традиции герменевтики и средневековой экзегезы. В актах коммуникации фреймы восприятия и презентации перманентно конвертируются: на основе полученных и понятых сообщений складываются ответные презентации. Процессы конвертации порождают обилие коннотатов, которыми обрастают исходные смыслы. Иногда они деструктивны, часто – банальны. Но именно конкуренция коннотатов служит источником развития. Фреймы восприятий всегда основаны на скрытых предпосылках (предрассудках). Культурные и персональные коды этой предвзятости для ее носителей незаметны. В лексиконе фрейм-анализа эти исходные диспозиции восприятий могут быть представлены в качестве фреймов ожиданий. Столкновение фреймов ожидания с реальностью пробуждает эмоции, с которых начинается постижение мира. Возможные в связи с этим культурные шоки составляют эмпирический материал выявления и критики скрытых предпосылок восприятия, особенностей его «оптики»В Новое время общепринятой метафорой познавательных отношени полагался фрейм бесстрастного «зеркала». После Витгенштейна предпочтение получила иная метафора – концепт «двери». Она приводится в движение актами сомнений, но нижняя дверная петля своей неподвижностью
символизирует пристрастность как отсутствие всяких сомнений в отношении предвзятых содержаний, то есть фреймов ожиданий. Современным последователям Льюиса Кэрролла интересно зазеркалье, дверь в которое
еще нужно обнаружить В связи с современным акцентированием прагматических устремлений
лучше изучены фреймы презентаций. Особый интерес вызывают бренды: они шумно претендуют на общезначимую ценность и эффективны в манипулятивных целях. Между тем лексикон фрейм-анализа следовало бы вводить с шепота фреймов ожиданий. Живые игры фреймов восприятий и
презентаций составляют основное коммуникативное тело, бренды же только замыкают лексикон со стороны, противоположной исходным предвзяпредвзятым ожиданиям