Идеи и Идеалы

Предметом исследования настоящей статьи являются художественные практики современных российских немцев, реализуемые ими в рамках фестиваля культуры «Немецкая Слобода». Доказывается, что фестивальные художественные практики принадлежат «культуре этноса» (согласно классификации В.Г. Бабакова), т. е. являются сочетанием этнического и привнесенного извне компонентов. В качестве последнего выступают художественные практики постмодернизма, такие как перформанс, хэппенинг, энвайромент и их разновидности. Научной новизной статьи является рассмотрение традиционной культуры российских немцев в контексте художественных форм, методов и приемов современности. Задачи работы включают в себя анализ художественных практик фестиваля культуры российских немцев «Немецкая Слобода» с точки зрения соотнесения этнического содержания и современных форм его подачи, а также анализ развития вышеупомянутых художественных практик в истории фестиваля. Для достижения поставленных целей и задач используется историко-генетический метод, позволяющий проследить взаимоотношение этнического традиционного и современного новаторского в художественных практиках, а также структурно-функциональный метод, демонстрирующий художественные практики современных российских немцев как неотъемлемую часть их духовной культуры. В результате анализа художественных практик фестиваля культуры российских немцев «Немецкая Слобода» делается вывод о культуре современных российских немцев как синтезе имманентного и трансцендентного, как сочетании следования социокультурному опыту предшествующих поколений (традициям) и стремления ныне живущего поколения к изменениям – новациям. «Культура этноса» современных российских немцев находится в стадии модификации и трансформации ее форм, творческого экспериментирования, поиска индивидуально-личностного начала при неизменной опоре на коллективный традиционный опыт прошлого. Семилетняя история фестиваля культуры российских немцев «Немецкая Слобода» отчетливо демонстрирует активное применение постмодернистских художественных практик, при которых искусство покидает традиционные пространства (галерею, музей, концертный или театральный зал) и завоевывает новые пространства, не обязательно связанные с искусством.

В статье обсуждается проблема отказа от изображения красоты в современном танце. Указывается, что тема отчаяния, страха, насилия, депрессии, подавленности начинает доминировать в современном танце с момента его возникновения в 20-х годах прошлого столетия. Описываются характерные особенности движений и пластики в экспрессионистском танце, в школе М. Грэхем: сломленная вертикаль, ввернутость внутрь грудной клетки и стоп, резкость и конвульсивность движений, удары, направленные на себя, и др. В статье последовательно рассматриваются возможные причины указанной тенденции, такие как техническая легкость и доступность, меньшая энергетическая затратность «печальных танцев», а также возможность продемонстрировать оригинальность, нонконформизм, выразить социальный протест и т. п. Существует мнение, что выражение патологических мотивов, негативных переживаний, страхов в искусстве способствует освобождению от их разрушительного действия в реальной жизни. Такой подход подвергается сомнению, поскольку встречается и обратный механизм: в результате просмотра соответствующих сюжетов (например, сцен насилия) возникает заражение эмоциями, возникают образцы для подражания, снижаются пороги допустимого. Наряду с критикой ряда направлений в современном искусстве подчеркивается важность понятия уродства для культуры. Встреча с собственным несовершенством, физической, психологической, нравственной немощью играет существенную роль в духовном становлении человека. Однако современное искусство, в том числе рассмотренные танцевальные перформансы, идут по пути утверждения уродства как новой нормы и культивируют извращенную реальность «больного» творчества распадающейся личности. Выражение красоты, напротив, свойственно целостной личности, стремящейся к совершенству и воспевающей жизнь.

Доминантой творчества В.В. Розанова является религиозная центрированность исканий, вокруг которой и сгруппированы основные темы духовного поиска: тема Бога, тема мира и тема человека. Особенностью их раскрытия стала актуализация интуиции целого, реализованная в творчестве Розанова в конкретных символах, принадлежащих мирам язычества, иудаизма и христианства. Творчество Розанова, несмотря на превалирование в его описаниях религии образов конкретных материальных вещей, актуализирует возможность видения вероисповедания как феномена. Оно базируется на метафизическом фундаменте первой работы Розанова «О понимании», в которой оно рассматривается как темпорально недетерминируемый феномен, соприкосновение с которым позволяет эксплицировать человеческий Дух как целостность. Интуиция целостности и перцепция верования как определенной потенции составляет духовную основу видения Розанова в поздних произведениях, таких как «Уединенное». «Поздний» период творчества мыслителя характеризуется ее усложнением. Розанов переходит в нем от видения этого феномена как целого к видению отдельных образов язычества, иудаизма и христианства, в которых его интуиция явлена как частное содержание. Религиозные искания мыслителя в позднем творчестве оказываются инспирированы пониманием веры как определенной потенции, реализацией которой становится развитие язычества, иудаизма и христианства в истории. Этот сценарий ведет к возникновению новой религии в образовавшемся после деструкции христианства «пустом» пространстве культуры. Предощущение метафизической пустоты, связанной с концом существующих верований, составляет нерв богоискательства Розанова как трагедии. Эта интенция реализуется и в конкретных утверждениях мыслителя как абсолютизация частного, эксплицирующего целое, обусловленная интуициями потенциальности и понимания. Открытый характер поиска и акцентирование на данном феномене сближает интуиции Розанова с дискурсом классической феноменологии религии. Экспликация творчества Розанова осуществлена с помощью метода историко-философской реконструкции и герменевтического метода.

Одним из инструментов, которые участвуют в преобразовании системы идентичностей на стадии перехода от культуры модерна к культуре постмодерна, является рок-культура, предлагающая человеку ряд возможностей идентификации, обладающих иными свойствами по сравнению с возможностями определения себя, характерными для культуры модерна. На данном этапе происходит частичный отказ от маркеров идентичности, характерных для эпохи модерна: возрастного, профессионального, локального, этнического, национального. Идентичность, формируемая рок-культурой в соответствии с актуальными теоретическими концепциями, может быть отнесена к множественным, нарративным, малым идентичностям. В качестве ее основополагающей характерной особенности рассматривается наличие неопределенного ядра идентичности, под которым понимается совокупность феноменов, воспринимаемых и осмысляемых субъектом в качестве основания для установления собственного тождества с иными субъектами. Эта неопределенность заключается в слабых дефинициях рока, в стремлении субъектов к отказу от положительной идентификации себя с роком, в отрицании существования данного феномена как такового. При этом рок не превращается в собственную противоположность, не принимает на себя функции исключенного Другого, оставаясь объектом центробежного или центростремительного движения.

Помимо этого, ослабление ядра идентичности связано с тем, что понятие рока превращается в средоточие аксиологических устремлений субъекта. Рок-культура присваивается субъектом, превращаясь в абсолютный эпицентр идентификации. Субъектность, таким образом, выводится за рамки собственной личности и наделяется признаками объекта, получая при этом наименование рока. Реальный объект для выстраивания идентичности исчезает, заменяясь субъектом или хотя бы отдельным его сегментом.

Рок-культура порождает идентичность парадоксального типа. Ядро этой идентичности не имеет четкого оформленного содержания, маркеры сложно определить и ограничить, но при этом она подразумевает избыточную лояльность в отношении к номинативному ядру (понятие рока как таковое) со стороны субъекта. Так феномен культуры, обладающий слабыми возможностями для его определения, изначально сводимый к совокупности близких жанров массовой молодежной музыки, превращается в уникальный идентификационный маркер, разрушающий ставшую в условиях культуры модерна устойчивую систему идентичностей и предлагагающий взамен способ пародоксального самоопределения себя субъектом, основанный на системе нарративов и на приписывании объекту идентификации субъектных качеств.

В настоящей статье всесторонне рассматривается и анализируется исторический и культурный контексты трансформации прежнего общества потребления в общество впечатлений («общество переживаний»), анализируемые многими исследователями, от Ж. Бодрийяра и Г. Дебора до Г. Шульце, одноименный труд которого внес значительный вклад в процесс понимания причин изменений в установках потребительского поведения, фиксируемых в течение последних десятилетий. Развиваемая Г. Шульце социальная концепция «потребления переживаний» членами современного общества исследована с точки зрения нарастающего кризиса прежних моделей массового потребления, во всё большей степени перестающих удовлетворять требованиям современности. Особое внимание уделено анализу особенностей дальнейшего развития всех этих представлений в форме возникшей контркультуры антиконсьюмеризма, критики перепотребления и ряда психологизаторских подходов к изучению и поиску решения проблем зарождающейся «экономики эмоций» в ее приложении к содержательно более широкой концепции «эмоционального капитализма» в том виде, как она представлена в ряде работ отечественных и зарубежных авторов

Вопрос о характере человеческой мудрости или возможности ее обрести никогда не предполагал простого решения в истории человеческой мысли. Китайские мыслители и философы тоже по-разному отвечали на этот вопрос. Светский и практический характер понимания мудрости в китайской интеллектуальной традиции в значительной мере был обусловлен влиянием этической и политической доктрины конфуцианства. С точки зрения нормативной этики конфуцианства идея применения хитростей и уловок считалась достаточно сомнительной. В истории китайской мысли бывали периоды, когда интеллектуальная элита успевала осознать начало кризиса в обществе и пыталась не только теоретизировать стратагемное мышление, но и найти достаточные этические основания для возможности применения стратагем в рутинных практиках. Время создания «Книг мудрости» – последняя треть правления династии Мин – была именно таким периодом. В это же время происходит серьезная трансформация ценностных ориентаций образованного сословия в Китае, которая также могла выступать как один из факторов формирования интереса к стратагемам и стратагемному мышлению.

Статья посвящена анализу трансформации системы ценностей китайских интеллектуалов, живших в последней трети правления династии Мин, и выявлению ценностных оснований стратагемного мышления, описанного в «Книгах мудрости». В статье представлена классификация релевантных факторов, повлиявших на трансформацию ценностных установок образованных людей при поздней Мин. Описаны и систематизированы данные об отношении минских императоров к образованным людям и конфуцианской этико-политической доктрине.  Борьба не только за реальные властные полномочия, но и за символическую власть в области ценностей и идеалов была одним из двигателей трансформации системы ценностей. Кроме того, основным фактором существенного изменения конфуцианской философии стало влияние коммерциализации жизни и массовой культуры. В статье представлен анализ настроений образованных людей, показано. что эти настроения повлекли за собой изменения в подходах к процессу познания и социальным практикам. Таким образом, делается вывод о том, что при поздней династии Мин были сформированы новые модели разрешения социальных конфликтов и ценностные основания стратагемного мышления.

Кинематографическое говорение о советском, т. е. массив текстов, формулируемых в контурах кино-, теле- и других экранных искусств, автор полагает одним из репрезентативных источников, оформляющих отечественный дискурс рецепции советского. В рамках настоящей работы исследовательское внимание сосредоточивается на рассмотрении нововременных российских картин о легендах советского спорта, которые в ареале упомянутого кинематографического говорения апеллируют к ряду фразеотем, таких как спорт, личность, героизм, подвижничество, служение, моральные ценности. По мнению автора, повторяющийся характер референций к советской спортивной мифологии сопряжен с необходимостью выполнения некоей сверхзадачи. Эта задача автору представляется культурной, просветительской и дидактической, а не политически предзаданной. Советские спортивные байопики видятся автору удачным поводом для масштабной беседы на уровне обыденного сознания, призванной обеспечить гальванизацию эйдосов, перезапуск ценностей и, если угодно, ребрендинг смыслов. Однако, несмотря на самоочевидно благородную природу таких интенций, современные спортивные драмы оказываются неспособными в полной мере осуществить возложенную на них миссию в силу целого ряда причин. Первой причиной, из-за которой, увы, биографические ленты о советских атлетах не превращаются в руководство к действию, а их протагонисты не становятся востребованными ролевыми моделями, является драматическое несоответствие между воспеваемыми личными качествами героев и магистральными сюжетами актуальной популярной психологии, последовательно насаждающей культ гедонизма, позитивного мышления и легкости («жить “на лайте”»). Вторая причина, которой обусловлено возникновение зрительского «когнитивного лага», связана с единодушным замалчиванием в таких картинах идеологического компонента советских общественных отношений в качестве фактора, с необходимостью формирующего личность (или редукцией этого фактора к маркерам реквизиторским и декоративным). Таким образом, комплекс поведенческих паттернов, выборов и мотивов оказывается непроницаем для зрителя, отсутствует модель-интерпретант. В качестве третьей причины автор называет условную, пунктирную манеру изображения советской темпоральности в «чемпионских киносагах» и приходит к выводу, что распаковка и присвоение дидактического, наставительного потенциала легендарных спортивных сюжетов невозможны без вдумчивого портретирования советского социального времени.

На текущем этапе развития малые города находятся в сложной социально-экономической ситуации, когда замедление экономического и социального развития обусловлено многоуровневыми процессами внутреннего, регионального и национального характера. Во многом успешное существование и функционирование малого города зависит от его имиджа, т. е. от привлекательности как для инвесторов и туристов, так и для внутреннего общества – горожан. В современных условиях историко-культурное наследие является основой самобытности и преемственности поколений, что во многом определяет имидж каждого города. Актуальность работы определяется значимостью историко-культурного наследия малых городов Республики Крым в социокультурном и экономическом развитии региона. Новая экономическая реальность актуализирует решение сложного комплекса проблем, препятствующих привлечению инвестиций в малые города и связанных с ограниченностью экономической базы, низким уровнем развития инфраструктурных объектов и социально-культурной сферы. Изучение существующего комплекса памятников историко-культурного наследия дает возможность определения культурного потенциала малых городов Крыма и перспектив его использования. Предметом исследования является анализ историко-культурного наследия малых городов Республики Крым как составной части городского имиджа. Текущая стратегия развития таких городов направлена на поиск, разработку и внедрение эффективных методов адаптации к современным реалиям, а также на создание более выгодных условий для жизни населения. В результате историко-сравнительного и структурно-функционального анализов в исследовании обозначена тесная взаимосвязь между культурным потенциалом малых городов Крыма и внешними факторами воздействия (географические и историко-культурные условия развития поселений).

Число три относится к важному фактору построения семиотики Ч.С. Пирса. Число три является своеобразным лейтмотивом теории. Вся кон­струкция знания покоится на первичности, вторичности и троичности. Первичное, вторичное и третичное сводятся к трем сторонам треугольни­ка Г. Фреге и предстают в иной терминологии как репрезентамен, объ­ект и интерпретанта. Эти троичные координаты мысли являются ее про­странством и воплощают, выражаясь словами Ю.С. Степанова, трехмерное измерение языка. УЧ.С. Пирса эти координаты имеют телеологический смысл. Сама концепция Ч.С. Пирса предстает как сумма трех трихотомий, которая допускает 27 комбинаций знаков, из которых 17 комбинаций за­прещены. Разрешено только 10 комбинаций. Идея троичности предпола­гает 310 знаковых комплексов. Некоторые из них являются запрещенными с позиции логики. Так, индекс не может служить аргументом. В статье это показано на примере рассадки субъектов за круглым столом. Субъект на­против вроде бы находится справа, но на самом деле расположен напротив.

Всеобщность троичности предстает аргументированным кодом семио­тического построения. Триадичность концепции служит базой для постро­ения законов семиозиса. Первичность − это иконичность, вторичность − это индексальность, а третичность – это символичность. Вопросы троич­ности возникают как типизации повествования, когда первое есть начало, второе – завершение, а третье – середина. Представление о трех как о сере­дине восходит к Античности. В работе предлагается индивидуальное изме­рение середины как третьего элемента. За основу берется счетная традиция индоевропейских народов и число знаков формулы «вера, надежда, лю­бовь». Перестановка элементов формулы, когда третье по счету – любовь, занимает срединную, вторую позицию, восходит к самым ранним вари­антам использования этой формулы. В этом и заключается оригинальный подход к доказательству срединности третьего в традиции индоевропей­ских народов.

Предметом исследования является концепция исторического героя в качестве победителя богов и ее роль в современном западном культур­ном наследии, с фокусом на переосмыслении скандинавской культуры в работах Ларса фон Триера. Методология исследования основана на ана­лизе голливудской рецепции новоевропейского рационализма и идеи ин­дивидуализма и свободной воли в европейской культуре. Автор рассматри­вает влияние реализации свободы без нравственности на раскрытие идеи сверхчеловека и обсуждает нерешенные вопросы в этом контексте. Резуль­таты исследования указывают на важность темы личной ответственности и свободы в западной культуре, а также наследия скандинавской культуры как источника проявления истин. Выводы работы подчеркивают актуальность и значимость обсуждаемых вопросов в современном культурном контексте. Основная цель исследования – выявить последовательные этапы апокалип­тического сознания Ларса фон Триера, особенно в контексте сопротив­ления колонизации искусства онтологической философией и господства голливудских клише и политических настроений на кинорынке. В насто­ящей работе проводится методологическое исследование того, как Ларс фон Триер применяет философию образов посредством кинематографии в качестве инструмента для отделения ложнонепорочного представления о мире, и фокусируется в композиции своей работы на проблеме греха. Автор методологически исследует этот процесс и анализирует, как он вза­имодействует с современной культурой и кинематографом. В контексте на­учной новизны исследования возникает вопрос о том, что Ларс фон Три­ер описывает себя как «врача-садиста», который спасает жизни, но остается в глазах спасенных антихристом и преступником в гуманистическом мире, ибо действует в защиту мира, отличного от существующего. Результаты этого исследования могут рассматриваться как пример использования ме­тодов и подходов философской антропологии в области киноведения и изобразительного искусства, а также в смежных социальных и гуманитар­ных дисциплинах.