Идеи и Идеалы

Современные ученые-экономисты посвящают свое внимание прогрессу, устанавливая в качестве основного оцениваемого параметра показатель экономического роста: объем производимого продукта на душу населения
в реальном выражении. На сегодняшний день в науке восприятие экономической роли культуры остается двойственным. С одной стороны, задача реальной экономики – повышение качества жизни на основе понимания сущности и количественных оценок хозяйственных процессов – предполагает влияние распространенных ценностей на выбор экономических
агентов. С другой стороны, ценности, представляющие основу культуры, не влияют на события сами по себе, а действуют в совокупности с формальными и неформальными институтами, испытывают зависимость от предшествующего пути развития, наконец, находятся в тесной связке с материально-технологической средой хозяйствования. Сегодня инструментария для того, чтобы доказать определяющее влияние культуры на конкретные результаты хозяйственной деятельности, пока не предложено, поэтому анализ связи культуры и экономического развития представляет широкое
поле возможностей для ученых. Требуется отдельное изучение множества разнообразных культурных практик для оценки их влияния на экономическое поведение и финансовые результаты. В работе предлагается перечень научных проблем и методологических подходов к анализу взаимосвязи экономики и культуры, представляющих широкие возможности для
исследователя. 

Деловая активность предприятий торговли выступает важнейшим показателем успешности бизнеса, существенно влияя на развитие и продуктивность компаний, вследствие чего нуждается в непрерывном контроле и детальном изучении. Анализ деловой активности помогает обнаруживать проблемные зоны и конкурентные преимущества организаций розничной
сети, формулируя пути повышения эффективности операций. Данная тема важна для исследования в силу того, что уровень деловой активности является индикатором эффективного управления ресурсами. Кроме того, существует множество методик анализа деловой активности, ряд из которых отождествляют его с анализом оборачиваемости. Объектом исследования
является деловая активность торговой организации; предметом исследования – методические подходы к анализу деловой активности торговой организации. Объектом наблюдения выступает ООО «О’КЕЙ». Изучение различных научных методов оценки деловой активности предприятия показало, что наибольшей объективностью обладает комплексный подход.
Например, система оценивания, предложенная Д.А. Ендовицким, характеризующая деловую активность комплексного характера, включает изучение качественной и количественной составляющих, динамических изменений, структуры и денежных потоков во всех направлениях функционирования организации, однако не уделяет должного внимания специфике
отрасли, в которой организация осуществляет деятельность. В современных научных публикациях зачастую недооценивается важность учета отраслевых особенностей при оценке деловой активности, что подчеркивает необходимость дальнейших исследований именно в данном направлении. Принимая во внимание специфические черты функционирования торговых организаций, целесообразно включать в анализ их деловой активности такие численные индикаторы, как оборачиваемость активов в форме права пользования, оборачиваемость запасов, дебиторской и кредиторской задолженности, отдачу от вложений денежных средств в аренду, а также качественные показатели (широта торговой сети, постоянство поставщиков продукции, удовлетворенность потребителей, конкурентоспособность, деkовая репутация и др.).

Спецификой индийской эпистемической культуры является включение в число познавательных способностей мистической интуиции и отсутствие в ней концепта разума как высшей познавательной способности. В индийских традиционных религиозно-философских текстах интуиция, часто именуемая мистическим опытом, использовалась по умолчанию.
В философских работах Ауробиндо Гхоша (1872–1950) ее эпистемологический статус раскрывается и обосновывается. Целью предлагаемой читателю статьи стала реконструкция концепции мистической интуиции и ее отношений с разумом по материалам книги Гхоша «Жизнь божественная». Причиной обращения к его наследию стала возможность эксплицировать
с помощью разъяснений А. Гхоша неявные основания превалирования мистической интуиции над логическими операциями мышления, аналогичными рациональным методам западной философии. Эпистемологические
идеи мыслителя вписаны в его систему интегральной веданты, которая является межкультурным феноменом, объединяющим западную и индиqскую традиции философствования. Автор статьи обращает внимание на биографические детерминанты межкультурного философского синтеза Ауробиндо и на его выбор концептов, претендующих на статус межкультурных ценностей. Эти детерминанты связаны с получением будущим философом западного образования
в Англии, поворотом от западных ценностей к классической индусской культуре после возвращения на родину, участием в борьбе за ее независимость, отходом от политики и погружением в духовные практики йоги,
вдохновившим его на создание философских трудов.
Методологический аппарат статьи включает методы лингвистического и семантического анализа близких терминов европейской и индийской философии и компаративный метод сведения их к единообразию для установления содержательных сходств и различий; метод реконструкции историко-философского контекста исследуемой проблемы; биографический метод для демонстрации детерминант философской системы Гхоша. Результатом исследования стал вывод о том, что эпистемологические идеи философа являются инновационными, поскольку он по своему усмотрению обращается с западной терминологией и вводит новые содержания
в концепции веданты.

Цикл лекций «Садхана», прочитанный Рабиндранатом Тагором в Гарвардском университете в 1913 году, стал одним из первых опытов изложения религиозно-илософских взглядов бенгальского поэта. Являясь
философом Нового времени, наследником мысли Бенгальского Ренессанса, Тагор именно в «Садхане» заявил о себе как о мыслителе, тесно связанном с индийской традицией неортодоксального философствования. В статье рассматривается становление модели его философствования, основанной на установлении связи с индийской традицией мысли
и ее интерпретации как для соотечественников, так и для мировой аудитории. Исходя из теоретического понимания наследия Тагора как подвижного индо-западного синтеза, автор настоящей статьи выявляет специфику индийского субстрата его религиозной и философской мысли.
В этом многозначном тексте, посвященном пониманию человеческого бытия в соотнесенности с Богом и миром в контексте индийской духовной традиции, Тагор создал образ Индии и ее цивилизации и интерпретировал ключевые идеи традиции на основе священных текстов для Другого – западной аудитории. Объяснение Своего – духовного наследия Индии – Тагор строит на основе собственной интерпретации идеала, цели и путей ее достижения, которые заданы индийской цивилизацией от
ее истоков – на фоне Другого (условной западной цивилизации). Ключевые идеи духовного наследия Индии Тагор представляет и интерпретирует на основе священных текстов (ранних Упанишад и Бхагавадгиты),
а также учения Будды. Для самого Тагора это источники философствования, которые представлены в «Садхане» как особая форма выражения универсального смысла бытия человека в мире. Опыт объяснения Своего
неиндийской аудитории интересен тем, что его раскрытие Тагор строит, с одной стороны, с опорой на авторитет священных текстов и вероучений, с другой – с постоянным соотнесением с Другим (религией и цивилизацией Запада). В результате поэт устанавливает перекличку смыслов и их совпадение на общечеловеческом уровне.лизацией Запада). 

В статье представлена критическая аналитика логико-прагматических оснований «науки памяти» в качестве самостоятельной предметной области социогуманитарных исследований. Артикуляция механизмов и способов функционирования групповой (коллективной) памяти помогает авторам раскрыть непротиворечивую логику становления и развития мемориологической парадигмы. Используемые в работе методологические принципы и средства призваны сгладить противоречия интерналистской и экстерналистской стратегий науковедческого анализа, продемонстрировав взаимодополняемость внутренних и внешних факторов в генезисе мемориологического знания. На этапе становления социальная мемориология развивалась в специфическом полемическом русле с
историологией в плане оспаривания эксклюзивности историографических методов и приемов по изучению прошлого. Современный этап взаимоотношений официального историописания и мемориологии характеризуется сглаживанием разногласий в понимании природы и сущности историографической деятельности, сближением их методологических принципов и правил. В стремлении ко все большей инклюзивности и плюральности в представлении прошлого заметна локальная тенденция к ресакрализации, ремифологизации и частично профанизации
исторического опыта. В статье осуществлена попытка проблематизации эпистемологического статуса современных мемориологических исследований в логике ницшеанской стратегии «забывания» как возможности и способности общества уравновешивать и сбалансировать групповой «мнемонический опыт» и опыт организованной коллективной амнезии. Признание избыточности и токсичности части исторического опыта, социальной провокативности отдельных фрагментов мировой и национальной истории дает основания утверждать, что забвение может превалировать
над воспоминаниями в тот момент, когда «события памяти» явно или имплицитно способны углубить существующие формы интолерантности и ксенофобии, а также стать опасным инструментом манипулирования со стороны главных бенефициаров конфликтности и деструктивности в обществе. В нынешнем ментальном контексте, по мнению авторов, проблематизируется не сама максима существования и функционирования групповых (коллективных) форм памяти, а их современные институционализированные и кодифицированные экспликации и воплощения в мнемонических практиках субъектов медиаполитики и медиакультуры.

Идею о том, что в искусстве присутствует некий особый аспект познания, можно обнаружить уже у авторов древности. Тем не менее терминологическая форма «художественное познание» обнаруживается только в отечественной философской традиции. При этом отсутствует четкое историкофилософское осмысление специфичности этого понятия и тех причин, по
которым оно оказывается актуальным именно как сопоставленное с научным познанием. Автор статьи полагает, что понятие художественного познания
зарождается и развивается в первые годы советской власти на фоне сближения искусства и науки, особенно в контексте футуризма и социалистического реализма. Этот термин появляется в работе «кардинала» русского авангарда Н.Н. Пунина «Искусство и пролетариат» и эпистемологически обосновывается в двух аспектах. С одной стороны, понятие удовлетворяло существующим представлениям об особом для искусства познании «объективной действительности» в ее полноте (как конкретной). С другой стороны, во многом благодаря использованию художественных примеров в трудах Маркса, Энгельса и Ленина, художественное познание рассматривалось как сопоставимый с научным способ анализа исторических и социологических аспектов
классовой борьбы. Работа Н.Н. Пунина, хотя и вызвала резонанс в периодике первого десятилетия советской власти, впоследствии была забыта. В чисто философскую среду художественное познание попало во времена «Оттепели» в критическом изложении П.В. Копнина, предложившего гносеологическое понимание сопоставления научного и художественного познания. Философ полагал, что научное и художественное познание есть как бы две стороны единого процесса познания, неотделимые друг от друга. При этом он
скептически рассматривал значение образа в художественном познании, что отличает его позицию как от последующего, так и от современного философствования на эту тему. В рассмотрении П.В. Копнина специфика художественного познания оказалась недостаточно определенной и стала предметом исследования последующей традиции.

Объектом исследования в настоящей работе является предметное поле философии образования в ее отечественной историко-культурной эмпирической данности. При этом предметом анализа выступает такая составляющая философии образования, как русская педагогическая антропология, берущая свое начало с педагогических изысканий К.Д. Ушинского, разработанная в философских, богословских и педагогических трудах
Л.Н. Толстого и ставшая составной частью культуротворческой деятельности «старших» символистов Серебряного века (Мережковский, Гиппиус, Философов и др.). Философия образования как культурный феномен рассматривается с позиций выявления фундаментальных вопросов образовательного процесса и определения значения воспитательной деятельности в формировании человека как личности. В педагогической антропологии
К.Д. Ушинского, например, процесс воспитания условно подразделяется на естественный, связанный с духовно-нравственными ориентирами семьи, и искусственный, схематизированный и достаточно агрессивный по
отношению к традиционной социокультурной традиции. В философском и педагогическом наследии Л.Н. Толстого, с его приверженностью философии ненасилия и свободного воспитания, формирование личности детей основывается на началах метафизических или религиозных. Одним из важнейших постулатов педагогической антропологии родоначальника
культуры Серебряного века является положение о том, что только христианские ценности, привитые через воспитание, способны раскрыть в человеке его духовную сущность. Лев Толстой был твердо убежден, что основа
образования должна зиждиться на незыблемых принципах нравственности и следовании этическим идеалам. Такая позиция позволила ему, сохраняя
научный подход к познанию мира, интегрировать в гуманитарное мышление некоторые принципы христианского вероучения.Методологические основы построения нашего исследования опираются на принцип историзма, метод культурно-сравнительного анализа и на общефилософские познавательные возможности. Они подтверждают теоретико-практическую актуальность выбранной темы и обосновываются эмпирическим материалом из истории педагогической практики и ее осмысления в русской философии рубежа XIX–XX веков. В статье сформулированы выводы о методологической значимости отечественной педагогической антропологии для развития современной философии образования в России.

В условиях развития цифровых технологий и трансформации медиапространства меняется сама парадигма восприятия образов. Эстетика
фрагментарности, уход от стереотипной гладкости и гармоничности – все это создает уникальную визуальную среду для возможных экспериментов и переосмысления художественных норм. В рамках предлагаемой
научной статьи проанализированы три цифровых стиля, которые подпадают под термин «уродливых»: антидизайн, мем-арт и цифровой брутализм. Все они объединены общей визуальной эстетикой, необычностью
в использовании «маргинальной» образности и удивительной популярностью. Классификация современных визуальных стилей базируется на
инструментах, техниках создания, контексте использования, а также особенностях презентации и дизайна. Феномен «нью-агли» (new ugly), выраженный в этих стилях, является востребованным трендом современной культуры, тяготеющей к дезорганизации и нарушению устоявшихся правил. Эстетическое выражение и символическое значение превалируют
над функциональностью и практичностью. Эти особенности «уродливых стилей» отражают современную культуру, служат средством коммуникации и выражения идентичности, а также воплощают вызовы и изменения современного мира. Исследование включает краткий обзор истоков данных направлений (когда таковые имеются) и их трансформации под влиянием цифровых
технологий, интернет-культуры и социальных сетей. Культурный и социальный контекст явлений связан с уже упомянутым феноменом «ньюагли», который ярко демонстрирует то, каким образом «уродливые» стили
становятся языком визуального протеста, формой ироничного самовыражения или средством демонстрации новой этики. В статье рассмотрена кластеризация визуальных практик, выходящих за пределы традиционного представления о красоте и гармонии, а также предпринята попытка осмысления феномена «уродливого стиля» в общем контексте современ-
ной культуры.

Роман «Генерал и его семья» развивает и подытоживает стилистику Тимура Кибирова. В нем активно используется прием цитирования, так что текст тяготеет к центонности. Жанровый подзаголовок «исторический роман» подчеркивает традиционалистскую составляющую художественного мышления писателя. Широта охвата советской действительности побуждает видеть в романе Кибирова продолжение пушкинского текста – «энциклопедии русской жизни» на советском этапе. Автор не только
с обличением, но и с любовью относится к этому прошлому, что составляет существенную особенность художественного метода, названного Сергеем
Гандлевским «критическим сентиментализмом», используемым Кибировым вслед за участниками группы «Московское время». Образ рассказчика в романе во многом автобиографический, и в то же время он является носителем обобщенных голоса и точки зрения постсоветского интеллигента с его характерными социокультурными особенностями. Важнейший в романе – образ генерала Василия Ивановича Бочажка. В нем писатель деконструировал советский и особенно постсоветский стереотип офицера как недалекого солдафона. Генерал Кибирова – рыцарь без страха и упрека, преданный своему воинскому долгу и своей семье. Он не сквернословит, не пьянствует, не гуляет. К тому же он глубоко и почти профессионально
любит классическую музыку. В образе генерала Бочажка Кибиров, по его собственному признанию, попытался продолжить проект Достоевского в романе «Идиот»: изобразить положительно прекрасного человека. Генерал Бочажок всю жизнь мечтал о подвиге и наконец его совершил: это вполне христианский подвиг любви к своей дочери, когда отец отпустил ее в эмиграцию, тем самым поставив крест на собственной военной карьере.
Кибиров в своем романе решает непростой вопрос: может ли быть безбожный праведник в безбожную эпоху? Создав образ генерала Бочажка, писатель ответил на этот вопрос утвердительно.Роман «Генерал и его семья» через год после опубликования получил сценическое воплощение на сцене Новосибирского академического молодежного театра «Глобус». Режиссер Алексей Крикливый внимательно отнесся к исходному материалу, создав аутентичную постановку, верно воплощающую сценическими средствами суть авторского замысла. Спектакль примечателен и сам по себе, как художественное событие с глубоко продуманными постановочными ходами и талантливой игрой актеров Новосибирской театральной школы.

Целью данного исследования является анализ социально обусловленного понятия «девичьей красы», качества всех незамужних девушек в русской народной культуре. Анализ понятия красоты дополняется рассмотрением та-
ких категорий народной культуры, как доля, воля, свобода, играющих важную роль в рефлексии в сфере девичьего и свадебного фольклора. Эти категории мировосприятия сохранили свои архаические коннотации, свойственные индоевропейскому и восточнославянскому архаическому мировосприятию вообще, и одновременно они являются ключевыми для описания молодежи как социальной группы внутри русской земледельческой общины. Ввиду общей запутанности терминов, их наслоения друг на друга в сфере наук, изучающих фольклор, в настоящей статье была введена дополнительная категория – «сила». «Сила» является частью языка народной культуры как синоним жизненных сил: века, споры, славы, доли, святости и для человека, и для сил мифопоэтических – духов-хозяев местности, персонажей фольклора и
народного православия. Но, лишенная мифопоэтической коннотации, сила выступает как то, что позволяет возможное делать действительным. В своем
самом общем виде сила присуща всем – не только людям, но и событиям, божествам, духам, вещам из-за антропологизации мира вокруг в рамках фольклорной картины мира. Раскрывая славянское представление о «вампиризме» как вариации архаической концепции «закрытого космоса», в котором действуют все, кто наделен силой, автор показал ценностный конфликт: между опасностью стяжения силы отдельным человеком и безопасностью тех, кому это разрешено, а именно монахов, старцев. Девичья красота становится видом силы, сознательным действием вторжения себя как Другого в восприятие окружающих людей, но одновременно и исключительно девичьей способностью. Девичья краса есть и проявление одной из форм женской сущности, которую необходимо реализовать в сжатые сроки периода молодости, и форма стяжания силы, допустимая в рамках русской народной культуры.

Статья представляет собой отклик на работу В.И. Разумова «Когнитивный поворот: смена основоположений интеллектуальной культуры», опубликованную в журнале «Идеи и идеалы» (№ 3, часть 1) за 2025 год. В отзыве отмечается, что автор прав, видя один из элементов современного когнитивного поворота в отказе от позиций наивного материализма, объективизма и рационализма и в признании не меньшей значимости идеальных, субъективных и внерациональных компонентов в познании. Подчеркивается также правомерность взгляда автора на Мироздание как на органическое единство и взаимное влияние его физического, психического и знаниевого уровней. Это требует полиаспектного подхода к их исследованию.
Не вызывает также возражений тезис В.И. Разумова о важнейшей роли субъективного начала не только в познании, но и в бытии Космоса. Правда, необходимо различать «ложную» и истинную субъективности, причем
последняя как раз является важнейшим условием обретения объективного знания. Наконец, поддержки требует методологическая позиция автора рецензируемой статьи, нацеленная на необходимость дальнейшей разработки категориально-рефлексивной методологии. Завершается анализ статьи В.И. Разумова предположением, что в ближайшее время нас ждет не только когнитивный, но и глобальный антропологический и культурный поворот, с новой постпостнеклассической рациональностью и оправданием многих
незаслуженно забытых имен, книг и знаний.

Статья посвящена анализу такого явления в современной философский мысли, как «когнитивный поворот». «Когнитивный поворот» стал предметом исследования в статье В.И. Разумова «Когнитивный поворот: смена основоположений интеллектуальной культуры». Однако «когнитивный поворот» – не единственное подобное явление. Известно множество таких «поворотов». Так, в современной литературе упоминаются
«лингвистической поворот», «иконической поворот», «эпистемологический поворот» и т. д., которые реализуются как значительный рост публикаций по определенной тематике. Каждый такой «поворот» включает в себя онтологический и гносеологический аспект. Онтологический аспект отображает изменения, происходящие в объекте философского осмысления. Гносеологический аспект включает в себя изменения, происходящие в самом процессе философского познания. При этом «когнитивный поворот» занимает среди них особое место, поскольку связан с осознанием роли когнитивных конструктов в познании. Следователь-
но, здесь объект и процесс познания выступают в единстве. Обращение к анализу когнитивных конструктов позволяет более адекватно понимать и природу других «поворотов» в познании. Каждый из них представляет
собой проявление определенных когнитивных конструктов. Анализ этих конструктов позволяет сделать философские изыскания интересными не для одних только философов. Примером этому служит анализ инверсивных отношений в иерархических системах; модель системной инверсии также есть когнитивный конструкт. Системная инверсия представляет собой форму внутрисистемных отношений, при которой низший, подчиненный элемент приобретает в иерархической системе главенствующее значение. Когнитивный конструкт, описывающий данную форму отношений, помимо чисто теоретического, имеет широкое практическое значение во множестве различных областей знания.

В статье предложен анализ когнитивного поворота как нового этапа в развитии философского знания, связанного с акцентированием внимания на внутренних процессах мышления, восприятия и сознания. С опорой на работы В.И. Разумова рассматриваются ключевые метафилософские следствия этого поворота, в том числе трансформация методологических оснований философии, а также интеграция данных когнитивных
наук. Подчеркивается значимость культурного контекста в формировании когнитивных моделей и необходимость гармоничного развития человека в условиях технологического прогресса и роста вызовов со стороны искусственного интеллекта. Автор приходит к выводу, что когнитивный поворот представляет собой не просто изменение содержательной составляющей философского знания, но таит в себе возможность глубинной эпистемологической и методологической переориентации, имеющей стратегическое значение для будущего философского знания и развития человека в целом.

Статья посвящена анализу культурной трансформации и усилению консервативно-патриотических настроений в советском обществе в период первого брежневского десятилетия (1964–1974 годы). Ставится под сомнение распространенный тезис о сознательном свертывании «оттепели» новым политическим руководством страны. Пришедшие к власти правители во главе с Брежневым не были принципиальными противниками линии ХХ съезда. Подчеркивается, что произошедший в конце 1960-х – начале 1970-х консервативный сдвиг носил закономерный характер и был обусловлен рядом факторов. Первый связан с усилением консьюмеризма
в советском обществе, который объективно вел к деидеологизации массового сознания и сосредоточенности на личных проблемах и обустройстве жизни. Второй фактор касается самогó либерального дискурса «оттепели», носившего преимущественно протестный характер, что на определенном этапе развития привело к его исчерпанности в силу утопичности мечтаний
сторонников «социализма с человеческим лицом» и отсутствия у них позитивной программы преобразований. Идеологическая зашоренность шестидесятников и их утомляющая пафосность противоречили запросу общества на консерватизм, стабильность и материальное благополучие. Третий фактор – интеллектуальный кризис и «дефицит духовности» конца 1960-х, породивший ностальгию по утраченным корням. Он преодолевался через укрепление национального самосознания, обращение к прошлому и движение в сторону усиления патриотизма. Особое внимание уделяется анализу русской деревенской прозы как наиболее яркому выражению почвеннического направления культуры, которое было органической частью хрущевской «оттепели», но стало ведущим направлением только к концу 1960-х годов. Отдельное место в статье занимает проблема ввода войск в Чехословакию в 1968 году и вооруженное столкновение с Китаем. Реакция населения на эти события стала наглядным свидетельством ослабления либерализма, интернационализма и утверждения державнического имперского начала. Реабилитация белогвардейского офицерства, выдвинувшая на первое место идеи долга, присяги и Родины, лишь закрепила произошедший в советской культуре консервативный сдвиг.