Идеи и Идеалы

В статье рассматривается альтерглобализм как форма международного социально-гуманитарного движения, предлагающего развивать теоретико-методологическую «оптику» восприятия динамики мир-системы Модерна (XVI–XXI вв.) с целью выработки программ и практик, снижающих риски негативных сценариев кризиса современной мир-экономики, миропорядка и геокультуры. Отдельно внимание уделяется процессу демонтажа постмодернистских идеологий XIX–ХХ вв. как важнейшей практике «перезагрузки» форм общественного сознания. В частности, автор полагает, что «парадигма альтерглобализма» должна выработать: а) новый методологический и дисциплинарный канон социально-гуманитарных наук; б) новейшие формы канализации энергии антисистемных движений; в) альтернативные идеологиям Модерна – национализма, расизма, национал-социализма, колониализма, популизма – мировоззренческие паттерны мышления. Важно помнить, что история – это открытый и свободный процесс, и он продолжается за пределами социально-исторических форм Модерна, к наследию которого также необходимо относиться творчески, не разрывая созданную им социальную «ткань», а различая в ней интенции и силы, способные ревитализировать социально-историческую динамику. В конечном итоге Модерн, стремившийся всеми силами порвать с традициями прежних эпох, сам стал традицией, показав свою историческую определенность / предел по идеям, технологиям, практикам.

Проблему нормы нельзя считать разрешенной. Особое значение приобретает философское осмысление понятия нормы и ненормальности. Эти два понятия следует обсуждать вместе. Методом исследования послужил анализ нормы и ненормальности в психиатрии и фантастике. В психиатрии фактически имеются только болезни, классификация которых складывалась способом социального конструирования. Представления о норме различны в разных видах психиатрии: в государственной это отсутствие претензий социума к индивиду, в коммерческой – психический комфорт самого пациента, в научной действует статистический критерий. Фантастика – это жанр, в котором норма специально ставится под вопрос. Показано, что статистический критерий не работает для конституирования нормы. Выделяются критерии нормы. Во-первых, норма как возможность коммуникации. Фантастика предлагает для коммуникации ситуации различных культур и различных типов разума. В психиатрической ситуации также возможна коммуникация врача и пациента. Для этого врач должен осторожно и деликатно уловить смещенный вектор смыслов пациента. Он должен относиться к больному, как к человеку. Когда больной закрывается, дело врача – осторожно обойти защиту, не нарушая ее. Во-вторых, норма как возможность совместной деятельности. Взаимопонимание героев фантастических произведений возрастает в результате совместной деятельности. Для психического больного важна совместная деятельность с членами семьи и большим социумом в процессе инклюзии. В-третьих, норма как адекватность. Именно адекватный человек имеет гибкий личностный стержень, позволяющий ему открыться новому опыту. Адекватность больного следует постоянно повышать теми же осторожными приемами, что и в коммуникации. Новизна подхода заключается прежде всего в исключении статистического критерия нормы и введении критерия взаимопонимания и взаимодействия. Вводится также понятие адекватности, которое строится на основе отношения к миру, открытости ему и готовности взаимодействовать с ним. Фантастические миры являются моделью ненормальности, а сюжеты фантастических произведений – мысленной лабораторией по осмыслению и преодолению взаимной ненормальности различных культур и разумов.

В статье рассматриваются две основные темы: понимание автором социальности и результаты исследования им становления и первых этапов (Античность и Средние века) развития европейской социальности. Понимание социальности задается посредством характеристики социологического подхода, в котором различаются четыре основные особенности. Первая – аксиологическая трактовка социальности (справедливо/несправедливо, соответствие/несоответствие образцу или идеалу) и установка на переделку или совершенствование социальности. Вторая особенность ‒ анализ массового поведения и социального порядка. Третья ‒ изучение социальности, начиная с античной культуры; природа социальности и выявления ее законов. Формулируется дилемма: что же изучает или, точнее, должна изучать социология ‒ модерн или постмодерн? Четвертая особенность ‒ социология рассматривает социальность как феномен модернити, т. е. изучает массовое поведение людей как таковое, вне исторического и культурного контекста. Излагая результаты изучения становления и развития первых этапов европейской социальности, автор различает протосоциальность, под которой он понимает предшествующее состояние и предпосылки социальности, где еще не сложились специфические формы ее осознания, и собственно социальность. Указываются две причины, заставляющие анализировать социальность: во-первых, такой анализ позволяет избежать незаконных исторических реконструкций (модернизаций), во-вторых, он дает возможность понять, что принципиально нового появляется в процессе становления социальности. Только в социальности появляется личность, без которой не состоялся бы первый тип социальности ‒ полисная социальность. Здесь же складывается мышление, впервые позволившее развести социальную жизнь и знание о ней. Положив в схемах и знаниях социальную жизнь как объект, человек начал продумывать социальность и ставить задачу улучшения ее. Рассматриваются характеристики трех основных типов социальности: античной, предполагающей принятие решений в рамках полиса свободными гражданами; имперской, подчиняющей полисную социальность централизованному управлению императора, и средневековой, причудливо объединившей оба указанных типа социальности. Перебрасывается мостик к следующему этапу исследования ‒ новоевропейской социальности и ее кризису в постмодерне.

Статья посвящена осмыслению заключения мирового соглашения как ответственного поступка сторон конфликта. За выполнение условий мирового соглашения отвечают стороны, заключившие его, в основе соглашения лежит примирение как событие. Философия поступка переосмысливается в различных зарубежных и отечественных работах, научных статьях. Представляет интерес рассмотрение заключения мирового соглашения как ответственного поступка, используя понятийный аппарат философии М.М. Бахтина, выделить условия, при выполнении которых повышается не только вероятность заключения мирового соглашения, но и представляется возможным его выполнение. Теоретический анализ позволит рассмотреть мировое соглашение как производное от ответственного поступка. Поступок по заключению мирового соглашения формирует новую реальность, где нет конфликта, противоречия в конфликте интересов урегулируются в рамках пунктов мирового соглашения. Стороны мирового соглашения берут ответственность за исполнение соглашения на себя, уровень правосознания и ответственности сторон показывает истинные намерения сторон. Человек, нарушивший условия мирового соглашения, отрицает собственный поступок по заключению мира, забывая об ответственности, допуская для себя существование в рамках «не-алиби в бытие». В условиях правового нигилизма личность не всегда способна осознать ценность нравственного образа. Таким образом, несмотря на тривиальность данного тезиса, чем выше правовая культура в обществе, тем лучше работает механизм медиации в конфликте, тем сильнее заинтересованы члены общества в поддержании собственного нравственного образа. Выполнение условий добровольно принятого мирового соглашения представляется примером «не-алиби в бытие».

В статье исследуется Киотский протокол – первое соглашение глобального уровня, касающееся проблем изменения климата. Документ продемонстрировал, насколько эффективным может быть международное сотрудничество в противостоянии экологическим угрозам. Объектом рассмотрения является решение экологических проблем на основе этического отношения к природе, разумной деятельности человека. Предметом исследования стали академические и политические споры по проблеме глобального изменения климата как неотъемлемая часть историко-философского процесса. Цель статьи – изучение роли Киотского протокола в формировании экологической формы общественного сознания. Проанализированы взгляды на экологические проблемы представителей различных теоретических подходов в международных исследованиях; изучены дискуссии, ведущиеся вокруг Киотского протокола. Исследование проведено в синхронно-диахроническом плане. Хронологические рамки данной работы включают период с 1980-х гг., когда началось формирование экологической повестки дня, до настоящего времени. Киотский протокол сменило Парижское соглашение 2015 г., но на документ 1997 г. ссылались на последних всемирных конференциях ООН по изменению климата. Отмечалось, что развивающиеся страны должны исполнить сформулированные в нем обязательства до 2020 г. Положения Киотского протокола рассматривались в контексте философии экономики, геофизических наук. Исследовалось правовое регулирование проблем изменения климата в разных регионах мира, свобода человека и свобода экономической деятельности. Изучались основные этапы реализации документа в связи с климатической, социально-экономической политикой России. Анализировались природа хозяйственной деятельности, тип экономического мышления в международном контексте. Устойчивое внимание к Соглашению, с помощью которого удалось разрешить ситуации, вызванные безответственной деятельностью человека, проявляют средства массовой информации. Таким образом, дискуссии вокруг Киотского протокола позволяют выявить идеальные и реальные потребности, интересы общества. Результаты исследования могут быть использованы при разработке рекомендаций по адаптации человека и снижению адаптационных издержек на основе принципов биоэтики. Осмысление Киотского протокола дает необходимый эмпирический материал для философского анализа. В экологии явственно проявляется антропологическое начало, роль правовых требований к характеру деятельности человека.

В статье рассматривается роль религии в традиционном обществе и, в частности, в российском. Религия представлена как основополагание культуры, определяющее основы нравственности и ценностей общества. Эксплицируется причина антирелигиозной борьбы в советском обществе как цель культурной революции, задачей которой было формирование интернациональной культуры и нового человека с новыми ценностными установками и атеистическим миропониманием. На основе свидетельств очевидцев автор показывает основные мероприятия советской власти по формированию атеистического общества. В статье особый упор делается на антирелигиозную работу в деревне, так как из среды крестьян вышли все слои советского общества (рабочие, служащие и интеллигенция). В исследовании приводятся свидетельства очевидцев антирелигиозной борьбы времен коллективизации. Их суждения легли в основу выводов автора, который заключается в том, что власть достигла целей культурной революции. За одно-два поколения в советской России было сформировано атеистическое общество. Глубоким социокультурным трансформациям подвергся даже традиционно религиозный крестьянский социум. Причинами тому были политика репрессий, атеистическое воспитание молодого поколения, формирование негативного отношения к старшему поколению как архаическому и тёмному. Атеизм привел к трансформации ментальных и ценностных установок в советском обществе.

После ликвидации советского социалистического государства Россия была объявлена в Конституции 1993 г. социальным, правовым, демократическим государством. К тому времени в мире уже существовали разные модели социальных государств. Они достигли определенных стандартов, но периодически переживали кризисы, ставившие под вопрос закономерность существования такого типа государства. В статье раскрывается понятие социального государства в соответствии с Конституцией РФ, формулируются его цели и задачи, объективные и субъективные трудности и противоречия строительства нового для России государства, отличного от советского. Рассмотрены итоги социальных преобразований в 1990-е гг., роль в них государства. Проанализированы особенности Концепции социального государства Российской Федерации, разработанной в 2004 г., и основные направления социальной политики. Анализируются изменения в правовом и социально-экономическом положении граждан, результаты реализации «национальных проектов» и Майских указов Президента РФ, результаты деятельности государственных органов по защите прав и свобод человека, нерешенные проблемы. Раскрывается соотношение показателей, достигнутых Россией, с мировыми критериями и стандартами социального государства. Анализ проводился на основе опубликованных источников: документов статистических государственных органов, отчетов Правительства РФ, выступлений государственных деятелей, докладов Уполномоченных по правам человека РФ и других видов документов. Делается вывод о том, что для России социальное государство остается пока идеологическим основанием очередного социального эксперимента. Социальная  справедливость реально не стала приоритетом государства. Многое сделано для восстановления государства после разрушительных 1990-х гг., но эффективность усилий по обеспечению достойного уровня жизни и равенства возможностей граждан пока недостаточна. Россия ни по одному критерию не соответствует международным стандартам социального государства. Системообразующая функция социального государства – социальная, связанная с обеспечением необходимого достойного жизненного уровня всех граждан, реально не выполняется. В статье анализируются экономические, социально-политические, объективные, субъективные, внутренние и внешние причины несоответствия идеалов справедливого государства, его теоретических концепций реальной практике, а также причины, тормозящие решение социальных проблем в современной России, перспективы для населения. Декларирование важных для всего народа задач и механизмов их решения позволили сделать процесс создания традиционного государства с колоссальным имущественным, социальным, региональным и прочими видами расслоения и неравенства, со своим понятием социальной справедливости менее болезненным для граждан. Строительство социального государства в России способствовало утверждению либеральной политики в отношении человека.

Массовая миграция, свидетелями которой в последние годы мы являемся, превратилась в серьёзный общественно-политический вызов для развитых стран Запада, и не только для них. Миграционные процессы начала XXI века фундаментально отличаются от таковых, имевших место в прошлом. Сегодня мигранты сталкиваются с необходимостью культурной трансформации, которую они не в состоянии пройти в течение одного поколения. Современная миграция ведет к уплотнению жизненного пространства в мега-городах, в сумме представляющих собой эквивалент искусственной планеты. Эта новая планета, однако, не может предоставить ни новых ресурсов, ни дополнительных свободных пространств, пригодных для общего материального роста. Напротив, реалии этой планеты принуждают к резким ограничениям самых разнообразных потребностей людей и весьма ощутимому ограничению их прав и свобод.  Без строгого разграничения в целом сокращающихся пространств, а также без ограничения стремительно развивающихся всевозможных видов связи внутри и между этими мега-центрами, невозможно избежать серьезного риска для стабильности и жизнеспособности последних. Целью данной статьи является анализ того, возможно ли создать эффективные цифровые границы, без которых создание для этой искусственной новой планеты адекватных правовых пространств представляется едва ли возможным.

В статье доказывается необходимость междисциплинарного подхода к исследованию социальной реальности. Различные отрасли социального знания сосредотачивались на выявлении законов социального саморазвития и рационального действия. И сам внешний мир, и социологическая система знаний о нем носят плюралистический характер. Ответы на вопрос «Что такое современное общество?» весьма различны. Сегодня появляется и виртуальное социальное взаимодействие. Сети стали ареной борьбы за внимание целевых аудиторий, а сетевые структуры – структурами неравенства. Все явления действительности имеют определенные социальные проекции. Особое внимание обращено на учет социальных проекций таких направлений реальной действительности, как история, география, пространство, время, и появление таких качественных подходов в социологических исследованиях, как темпоральность, пространственность и контекстуальность. Социальная история – это история человеческих отношений. Социальная география – это география самого пространства взаимодействия людей, определяющая выбор тех или иных занятий и образа жизни людей. И социальная история, и социальная география становятся непосредственными феноменами социологической теории и социальной практики. Показано возрастание значения организации жизни людей, ее регионализация в связи с усилением потребности в управлении этими процессами. Доминирующими характеристиками того или иного регионального пространства являются условия жизни и экологические условия.  Данные характеристики дифференцируются как в разных странах, так и в пределах отдельной страны. Их различия объясняют непрекращающуюся миграцию населения из наименее благополучных регионов в более благополучные. Для России особенно важны внутристрановые различия, действующие в течении длительного времени. Социальное управление представлено как особый тип социального взаимодействия, направленного на повышение качества жизни населения в различных региональных средах. Показаны «масштабы» доминирующих характеристик качества жизни в межстрановых исследованиях и в региональных исследованиях в пределах отдельной страны. Оценка возможностей человеческого развития страны без оценки некоторой уязвимости отдельных ее регионов в силу географических и исторических условий всегда будет неполной.

В работе исследуется трансформация понятийно-концептуального аппарата современных социальных наук, характеризующаяся сдвигом от социально-проблемного к риско-прогнозному анализу социальных трансформаций. Показано, что данные концептуальные, теоретические изменения обусловлены внутренней логикой развития социологии, постепенно перешедшей в анализе социальных явлений от изучения неблагоприятных эффектов социальных изменений и симптомов социальных отклонений к причинам, порождающим социально-проблемные ситуации. Подход, основанный на личной ответственности «проблемных» индивидов и социальных групп за свое исключение из нормальной социальной жизни, сформировался в рамках социальной психологии и задается медико-криминологической моделью, утверждающей существование «универсальных критериев нормальности» и, соответственно, стандартов поведения. В рамках этого подхода, особо отчетливо проявившегося в социал-дарвинизме, основной фокус проблемно-ориентированных исследований сосредоточен на внешних симптомах социальных недугов (сформировавшихся проблемных ситуациях) и «отклоняющемся поведении» отдельных индивидов и социальных групп или факторах их неудачной социализации, трактуемых как источник социальных проблем. Теоретический и практический анализ показывают оправданность и логичность современного поворота в понимании социальных проблем, который характеризуется сдвигом фокуса исследований на институционально-системный уровень, генерирующий условия для воспроизводства социальных отклонений и деприваций. Анализ рисков в сугубо социологической перспективе напрямую, на наш взгляд, перенимает эстафету развития проблемно-ориентированных исследований в социальных науках. Современная социология рисков сформировалась в рамках критической рефлексии над идеями У. Бека (понимавшего риск как рациональную стратегию преобразования неопределенности в определенность) и представлена социокультурным, конструктивистским, неоинституциональным, управленческим подходами. Объединяет их то, что риски трактуются как продукты социальных взаимодействий, которые глубоко погружены в социальные структуры, зависимы от внешнего контекста и условий формирования субъективных представлений о рисках, а степень подверженности рискам различных социальных групп определяется их местом в социальной иерархии общества. Критическое направление в теории рисков, сфокусированное на проблеме взаимосвязи рисков и системно-институционального устройства общества, особо подчеркивает диспропорциональную уязвимость к рискам различных социальных групп, основывающуюся на социально-структурном неравенстве, а также несовершенство организационных структур, создаваемых для минимизации рисков, и обусловленную их большей приспособленностью к сложившемуся институциональному дизайну системы, чем к вызовам, с которыми они сталкиваются в силу специфики своей деятельности.