Идеи и Идеалы

Статья посвящена философско-психологическому анализу природы творчества. Анализ ведется на стыке нескольких дисциплин: классической философии, традиции психоанализа, когнитивной науки и теории искусственного интеллекта (ИИ). Исследование мотивировано двумя обстоятельствами: во-первых, полемикой с концепцией «безличного» творчества, восходящей к идеям М. Цветаевой о поэте как «приемнике» высших сил, а также взглядам Г.П. Щедровицкого. Во-вторых, созданием и развитием больших языковых моделей ИИ, которые демонстрируют способности, ранее считавшиеся исключительной прерогативой человека, – генерировать новое знание и создавать семиотические конструкции. Центральная проблема статьи формулируется как вопрос о соотношении сознательных и бессознательных механизмов в процессах творчества, а также о том, в какой мере человек является субъектом, а в какой – «медиумом», или антропологическим условием порождаемых смыслов. Для решения этой задачи предлагается методологический подход, объединяющий разработанную автором концепцию сновидения (которая обобщается и корректируется) и авторскую же концепцию «схемологии» (теория изобретения сложных знаков, позволяющих разрешать проблемные ситуации). В качестве эмпирической базы выбраны три разноплановых кейса: 1) подростковое визионерство К.Г. Юнга, где автор анализирует механизм «отклика психики» на латентный конфликт с последующей сознательной схематизацией; 2) религиозный кризис богоискателя Акимушки, демонстрирующий циклическую смену схем («Бог есть» / «Бога нет») как способа выживания в условиях экзистенциального вакуума; 3) метафизическое конструирование миров Э. Сведенборгом, где научное мышление и духовные «видéния» переплетаются в гибридном процессе построения новой реальности. Особый интерес представляет сопоставление творчества Сведенборга и Канта, а также проведение параллелей с работой нейросетей. Автор приходит к выводу, что творчество не сводится ни к чистой спонтанности «Ничто» (С. Неретина), ни к компиляции данных. Творчество истолковывается как сложный гибридный процесс, где бессознательная активность (реализация блокированных программ, галлюцинации, сны наяву) поставляет «сырой материал» – образы и видéния, а сознание (интеллект, логика, культурные нормы) выполняет функцию коррекции и схематизации, превращая этот материал в общезначимое знание или произведение. В статье обосновывается предположение, что новаторство ИИ структурно подобно человеческому творчеству. Нейросеть оперирует скрытыми связями («весами»), обучаясь на огромных датасетах (что можно поставить в соответствие неосознаваемым естественным процессам и сознательной деятельности), однако лишена экзистенциального переживания проблемных ситуаций, что принципиально отличает машинную генерацию от антропологического творческого акта.

В статье преодолевается ограниченность классических векторных моделей семантического пространства, не учитывающих рефлексию, антиципацию и саморазвитие субъекта. Смысл трактуется как рефлексивное «знание о знании», требующее постоянной оценки его субъективной значимости в меняющихся жизненных ситуациях. На основе постнеклассической методологии семантическое пространство саморазвивающегося субъекта, интегрируя существующее и будущее знание, выступает одновременно как инструмент семиозиса, его результат и процесс, обеспечивающий неразрывное сопряжение знания и смысла в единой когнитивной структуре. Тензорная формализация пространства опирается на математическое понимание тензора как многомерной структуры, обладающей тремя характеристиками: размерностью, рангом и законом преобразования. В когнитивной интерпретации размерность задает «разрешающую способность» инструмента, ранг определяет число рефлексивных позиций исследователя, а закон преобразования выступает активным когнитивным оператором, связывающим множественные описания и позиции в единый акт понимания. Этот акт реализуется через диалектическое единство трех аспектов: контента (содержание), контекста (позиции исследователя) и коммуникации (правила согласования). В предлагаемой модели пространство, выступая в роли инструмента, структурируется не в виде континуума точек, а представляет собой накопленную сеть трехмерных дискретных ячеек, в которых задаются правила актуализации смысла на основе пред-данности инструмента, позиции автора и будущего применения результата. Как предполагаемый будущий результат оно моделируется тензором ранга 3, предусматривающим три позиции субъекта, выступающего автором будущего: осуществленного, конструируемого и продолжающегося в будущем. Как процесс семантическое пространство развертывается путем циклической редукции потенциальных состояний тензорной сети, порождающей новую топологию и обусловливающей совместную эволюцию инструмента, автора и смысла. Тензорная организация семантического пространства дает возможность рассматривать смысл как динамический паттерн активации внутри сети, где значение распределено, контекстно зависимо и изменяется во времени. Саморазвивающийся субъект становится топологическим локусом самореференции процесса, позволяющим посредством фрактальной рекурсии наращивать сложность собственной ментальной организации. Такой подход наделяет семиозис экзистенциальной значимостью, превращая семантическое пространство в инструмент построения будущего и непрерывного саморазвития субъекта, что позволяет выстраивать динамические ориентиры в условиях неопределенности. 

Статья посвящена комплексному анализу феномена психологизации западного эзотеризма, который рассматривается через призму интеллектуальной биографии и творческого наследия Израэля Регарди (1907–1985). Актуальность исследования обусловлена необходимостью переосмысления границ между магическим и научным дискурсами в культуре модерна. Теоретико-методологическую основу работы составили концепции ведущих исследователей эзотеризма (В. Ханеграаф, И. Аспрем, М. Пази, К. Партридж). Ключевым инструментом анализа выбрана классификация типов психологизации (комплементарная, терминологическая, редуктивная и идеалистическая), предложенная К. Плейсансом. В исследовании прослеживается эволюция взглядов И. Регарди: от периода сотрудничества с Алистером Кроули и членства в ордене Stella Matutina до увлечения аналитической психологией К.-Г. Юнга и телесно-ориентированной терапией В. Райха. На материале наиболее известных трудов И. Регарди, таких как «Срединный столп», «Философский камень», «Целительная сила, молитва и релаксация», установлено, что обращение И. Регарди к психологии не было линейной редукцией, а представляло собой комплексную стратегию модернизации эзотерики. Выделенные типы психологизации при этом не сменяют друг друга последовательно, а нередко сочетаются в рамках одних и тех же работ. Особое внимание было им уделено интеграции телесных практик и релаксации (под влиянием В. Райха) в систему магической практики. Автор приходит к заключению, что психологизация в творчестве И. Регарди выполняла функцию легитимации магии в секулярном обществе. Она позволила перенести центр сакрального из внешнего космоса во внутренний мир субъекта, трансформируя магию в систему личностной интеграции и терапевтической помощи. Таким образом, наследие И. Регарди служит плодотворным примером теорий психологизации эзотерики, демонстрируя, что сближение эзотерики и психологии может привести не к исчезновению магии, а к формированию своего рода системы терапевтического самопознания, сохранив свою актуальность и жизнеспособность в условиях секулярной культуры и доминирования научного мировоззрения.

Статья посвящена анализу дискурса нормализации как особой формы социального регулирования. Цель исследования – выявить исторические предпосылки и теоретические основы его формирования. Решаются три задачи: проанализировать социально-исторические предпосылки становления дискурса нормализации в XVII–XVIII вв., когда совершается переход от репрессивных форм власти к рационально организованным системам управления населением, знанием и субъективностью; разграничить смежные понятия (норма, норматив, нормация, стандартизация, нормализация); сопоставить нормализацию и нормативность как различные механизмы социального регулирования. Методология сочетает историко-философский анализ с концептуальными подходами М. Фуко, теорией нормализма Ю. Линка и феноменологией «своего» и «чужого» Б. Вальденфельса, а также опирается на современные исследования нормы и нормальности (М. Халоун, М. Спина, Д. Тейлор).

Выделены пять ключевых предпосылок формирования дискурса нормализации: научная революция XVII в., утвердившая механистическое видение человека как объекта рационального анализа; философия рационализма и Просвещения, сформировавшая идеал разумного субъекта; государственное строительство и бюрократия, породившие биополитику и дисциплинарные институты; развитие медицины, психиатрии и статистики, установивших норму как статистически усредненный показатель; секуляризация христианского наследия, превратившая идеи греха и исправления в светские практики социального контроля.

В статье показано, что нормализация представляет собой многослойный процесс – эпистемологический, институциональный, культурный и телесный – и отличается от нормативности по характеру функционирования (внешний – внутренний), направлению действия (сверху вниз – снизу вверх) и темпоральной структуре (предшествование действию – формирование из практики). Она превращает правило в привычку, власть – в согласие, а отклонение – в потенциал обновления.

Результаты исследования показывают, что нормализация выступает фундаментальным механизмом формирования управляемой субъективности, воспроизводства социального порядка и поддержания баланса стабильности и адаптации, что делает ее ключевым понятием социально-политической философии.

В статье освещаются новейшие идеи, связанные с исследованиями метафоры, уже проведенными и проводимыми в настоящее время западными англоязычными авторами. Что собой представляет метафора, как рождается и воспринимается, что означает процесс метафоризации для познания и сознания: повседневного, научного, поэтического. Процессам, связанным с пониманием метафор, уделяется сейчас повышенное внимание, поскольку они (во всяком случае, так считают исследователи) имеют прямое отношение к процессам, происходящим в мозге и определяющим наше познание. Метафора исследуется в рамках таких молодых, но многообещающих дисциплин, как когнитивная лингвистика и когнитивная поэтика. Исследователи, работающие над объяснением сути метафоры и механизмов метафоризации, приводят в своих работах десятки имен своих предшественников и оппонентов, так что исчерпывающий обзор невозможен. Но в потоке литературы по метафоре есть имена, которые нельзя обойти. В данной работе рассматриваются и анализируются взгляды Дж. Лакоффа и М. Джонсона (Lakoff G., Johnson M.), а также М. Тёрнера (Turner M.). Все авторы сходятся на том, что метафора – это отображение одного предмета или области жизни (источника) на другой предмет или область (цель). Все теории также согласны в том, что источник отображается на цель не полностью – отображается какой-то один признак, связка признаков или система отражений. Так же и цель принимает на себя не только то, что отображается из источника: цель имеет свои признаки, не сходные с признаками источника. Признаки эти затемняются при метафоризации, как бы уходят в тень. В статье показано, что в основе метафоризации лежит не сравнение, но категоризация и создание эмерджентного концептуального пространства, в котором существует метафора.

В статье отмечены основные семантические и контекстуальные особенности употребления понятий ῥυθμός и ἁρμονία. Автор прослеживает путь этих терминов от их ранних употреблений в поэзии и прозе до формирования музыкально-теоретических систем классического периода. Основное внимание уделяется тому, как изменение значений этих слов отражает сдвиг в античном восприятии мира в целом: от поиска объективных космических закономерностей к анализу структуры человеческого восприятия. В работе показано, что изначально эти понятия имели разную направленность: если гармония мыслилась как объективный принцип, связанный с природными закономерностями и математическими законами, то ритм в большей степени относился к человеку, например форме движения его тела и характера. На примерах из античных медицинских учений демонстрируется, как ритм сердца и музыкальные созвучия связывали микрокосм человека с макрокосмом вселенной.

Важным аргументом в пользу гипотезы о смысловом сдвиге понятий становится обращение к критической позиции Платона. Автор подчеркивает, что именно в этот период начинается активная дифференциация мусических искусств, ведущая к распаду их архаического единства. К разделению слова, мелодии и танца сам Платон относится критически, однако сам факт этой полемики лишь подтверждает процесс автономизации музыки. Расширение и конкретизация музыкальной терминологии в это время свидетельствуют о том, что ритм и гармония трансформируются в специализированные инструменты анализа. Особое место в статье занимает сопоставление пифагорейского и аристоксеновского подходов. Если для пифагорейцев гармония была онтологическим термином, выражающим устройство космоса, то Аристоксен переносит исследование в область психофизиологии. Автор приходит к выводу, что в его теории ритм становится субъективной схемой, которая накладывается на мелодию, чтобы сделать ее доступной для постижения человеком. Таким образом, эволюция понятий фиксирует переход от космологического к феноменологическому описанию музыки.

Представленное исследование имеет две цели. Первая – анализ интерпретаций работ З. Фрейда мыслителями XX века в контексте лингвистической составляющей бессознательного. Вторая – определение влияния бессознательного на конструирование и трансформацию нарративной идентичности. Выдвигается гипотеза о том, что герменевтический метод, структурирующий лингвистическое выражение бессознательного, является одним из ключевых оснований для конструирования и трансформации нарративной идентичности. Анализируется бессознательное с опорой на его философскую интерпретацию П. Рикером, Ж. Лаканом и Р. Рорти с точки зрения его связи с символическим и лингвистическим горизонтом. Автор демонстрирует, что герменевтический подход к пониманию бессознательного является ключевым эпистемологическим и практическим инструментом для экспликации связи бессознательного с процессом конструирования личной идентичности через нарратив. Осмысление и интеграция в сферу сознательного ранее неосознаваемого опыта через язык и интерпретацию позволяют личности обрести более связное и осознанное представление о своем «Я», трансформируя ранее «невыразимое» в часть осмысленной личной истории. Это смещает фокус с поиска «объективной биологической истины» бессознательного к процессу семиозиса и нарративного конструирования идентичности. Утверждается, что новые «словари» (используемая лексика) и смыслы (значения символического) позволяют интерпретировать бессознательное таким образом, что оно становится понятным и интегрированным в автобиографический нарратив. Тем самым нарративная идентичность выступает механизмом ассимиляции ранее невыразимого или неприемлемого (вытесненного) опыта, делая его частью осознанной личной идентичности.

В статье разворачиваются идеи концепта, тропа и тропологики, изменяющие, на взгляд автора, представления о том, что такое Слово, чем оно отличается от имени или языка, который не хочет или не может транслировать реалии не только другой эпохи, другого региона, но даже своей собственной культуры. Современность эту проблему получила в дар от Средневековья, с его идеей творения мира по Слову, учившего многообразным и непрестанным изменениям, даже преображениям не только устной и письменной языковой среды, но самого стиля и образа жизни. Слово представлено в его двойственности: божественной и человеческой, природной и искусственной. Оно существует само по себе, изменение его значений зависит от контекста, в который оно поставлено. Троп для Средневековья – не просто оборот речи, усиливающий ее выразительность, это способ существования речи, ее онтологическая характеристика; тропологика – логика бытия, даже не «строительные леса мира», как полагал Л. Витгенштейн, а его выражение, предъявляемое в изменении. Концепт – это схватывание вещи, как она «попалась», с чем мы еще не имели дело и что рождается на наших глазах, меняя форму и очертания, ломая старую терминологию, вводя в нее новое содержание, придавая терминам новый смысл, оставаясь при этом внутри старого языка, который с тру дом расстается со своими завоеваниями, представляя высказывания как своего рода палимпсест. Тропы-повороты мгновенно обнаруживают положение дел, случившееся с человеком, фиксируя его идейный и даже репутационный уровень. Само слово оказывается выразителем неразрывности имени и действия.

В статье сделана попытка обнаружить истоки средневекового мышления не только в греческой Античности, но и в иудаизме.

В статье представлена герменевтическая модель тройного кодирования смысла, разработанная на основе постнеклассической методологии. Цель построения модели – преодоление статичности структурно-семантических подходов, которые описывают понимание как извлечение готового смысла. Логика организации знакового текста: текст, автор, замысел – позволяет читателю рассмотреть его как триединство пространств нарастающей сложности организации: пространства знаков, семиотического пространства знания, семантического пространства субъективно значимых смыслов. Как ментальный конструкт, семантическое пространство воспроизводит эту логику организации и одновременно выступает в трех ипостасях: 1) знаковой, 2) социальной, 3) субъективной. Под знанием понимается конструируемая модель жизненного мира субъекта, а смыслы предполагают рефлексивную оценку реконструированного знания, имеющего субъективную значимость. В предлагаемой модели понимание рассматривается как рекурсивный процесс смыслопорождающей деятельности читателя, в ходе которого происходит циркуляция смысла между тремя функциональными модусами слова: понятия (в дискурсе читателя), категории (триггер, запускающий для читателя процесс переструктурирования контекста) и метакатегории (смысловой камертон, настраивающий интерпретацию на интенцию автора). Этот процесс разворачивается как движение по герменевтической спирали: от предпонимания через контекстуальный анализ к антиципации авторского замысла с последующей коррекцией интерпретации. На каждом витке спирали происходит трансформация семантического пространства субъекта, которое одновременно выступает инструментом, процессом и результатом понимания. Научная новизна модели заключается в переходе от статической реконструкции смысла к динамической, прагматико-герменевтической процессуальности, демонстрирующей, что результатом понимания является не только извлеченный смысл, но и саморазвитие субъекта путем рефлексивной перестройки его семантического пространства. Таким образом, фокус смещается с реконструкции содержания текста на становление семантической компетентности читателя – его способности к смысловой антиципации и, как следствие, к рефлексивному саморазвитию через совершенствование инструмента понимания.

Статья посвящена анализу возникновения и развития концепта трансгрессии в философии, а также его возможным экспликациям применительно к проблеме становления субъекта. Рассматриваются основные факторы, способствующие появлению понятия трансгрессии в философии. На материале трудов Ж. Батая и М. Фуко автором рассматривается связь концепта трансгрессии с такими понятиями, как запрет, предел, сакральное. Прослеживается связь трансгрессии с такими фундаментальными областями человеческого бытия, как эротика и смерть, приобщение к которым освобождает человеческое существование от присущей ему дискретности. Показывается преемственность и различие подходов к трансгрессии Батая и Фуко – для обоих понятие представляет собой разрыв в непрерывности человеческого существования, но если для Батая она связана с временным снятием запрета, то у Фуко речь идет об окончательном преодолении предела. Делается вывод о соотношении между собой подходов Батая и Фуко как двух оптик – культурно-антропологической и онтологической. Показана роль описанного Ж. Батаем «звериного» начала как «своего Иного» человека, делающего возможным обретение подлинности существования посредством трансгрессии. Выявлена связь трансгрессии и феномена «постыдного удовольствия» (guilty pleasure); показано социальное значение трансгрессии как акта переступания запрета перед лицом Другого. Впервые рассмотрена роль бессознательного в трансгрессии, а также описан процесс развития субъекта с опорой на данное понятие. Предложен оригинальный способ представления субъекта как переопределяющего собственные основания в актах трансгрессии. Раскрыта роль метанойи (изменения сознания) как центрального события трансгрессии и ее условия. Показано возможное приложение рассматриваемого концепта к теории когнитивного развития человека. В заключение автор делает вывод о возможности разнообразного применения концепта трансгрессии в современном философском дискурсе, что свидетельствует о его многогранности и эвристической силе.