Идеи и Идеалы

Средневековая мысль в ее философско-теологическом и поэтическом обличье предстала для читателей Нового времени как мысль «высоколобых», чему способствовал схоластический метод исследования. Эпоха Возрождения противопоставила «высоколобому» человека, заново открывающего мир, который предстал как многомерный, открытый разным традициям, а потому не могущий претендовать на полноту знания. Одним из главных принципов мышления была полилогичность философской логики. И хотя это означало сопряжение различных когнитивных систем, происходящее в русле общения (не обобщения), неизменной для всех оставалась опора на Слово и его выражавшую мысль, которые изначально помещали философа в религиозную атмосферу: он работал с чем-то, само себя выражавшим и готовым к собственному обновлению (философия изначально была религиозной). Это уловил Николай Кузанский, понявший изначальную мысль как обладающую готовностью к мысли и возможностью мыслить, отчего текст Библии и представлялся самоговорящим, был вестником «ученого незнания». Он был относительно «высоколобых» схоластов скорее невеждой (профаном, простаком, глупцом). Но введение самой идеи простака означало, что в философский контекст включается вся человеческая жизнь с ее верой и надеждами, образованием и воспитанием каждого человека, что выразилось в произведениях С. Бранта «Корабль дураков», в «Похвальном слове глупости» Эразма Роттердамского, в «Письмах темных людей» У. Фон Гуттена и в «Книге о мудреце» Ш. де Бовеля, информативный, иногда напоминающий учебники текст которой и есть знание Простака.

Статья посвящена традиционной философской проблеме сущности человека, но подход к ее решению выбран через реконструкцию происхождения главных отличительных черт человека. Внимание сосредоточено на границе, которую где-то и когда-то пересекли в своей эволюции гоминины уже из рода Homo (протосапиенсы), став полноценными Homo sapiens (сапиенсами). Эта граница названа «Рубиконом сапиентации», причем под сапиентацией здесь понимается приближение к сущностным человеческим чертам, связанным с «разумностью»: осознанным поведением, речевой коммуникацией, особой социальностью, культурным накоплением и открытостью к последующей эволюции. Обоснован тезис о том, что этот «Рубикон» был перейден не в известных достижениях верхнего палеолита западной Евразии (ок. 50–40 тыс. лет назад), а на несколько десятков тысяч лет раньше в Африке. На основе обобщения разнообразных косвенных данных реконструированы основные процессы и макрособытия этой эпохи. Показаны причины формирования межгрупповых альянсов, а также кардинальная роль способностей, необходимых для таких принципиально новых взаимодействий и отношений. Обретение сущностных человеческих черт в данной концепции понимается как следствие развития особых «волшебных палочек» – гибких полифункциональных структур с высокими возможностями модификации и синтеза. К их числу отнесены ритуалы, синтаксис и «уводящее общение», надситуативное мышление, произвольная нормативность и институциональность. Все они, с одной стороны, особым образом связаны со способностями создавать межгрупповые альянсы, а с другой стороны, составляют необходимые и достаточные ингредиенты для сущностных качеств «разумности».

В статье выявляется исходный контекст для положенного в основание классической эпистемологии XVII века допущения связи идеального и реального. Показано, что исходно такая связь предполагала глубокие онтологические преобразования реального через единение с идеальным. Традиция онтологического понимания истины как преображения сформировалась в архаические времена и продолжалась до Нового времени. Классическая эпистемология и возникла в XVII веке как титаническая попытка перевести теургический акт преображения в сферу возможностей познания, подменить идеальное начало (или высшую реальность) возможностями человеческого разума. Так, с одной стороны, классическая эпистемология сохраняет связь с общечеловеческой традицией искания истины как преобразования реального и потому продолжает очень высоко цениться в современной эпистемологии. Но с другой стороны, ввиду неоправданности своих претензий на глубокие онтологические изменения реального через единение с идеальным она порывает со всей предшествовавшей ей историей искания истины как преображения. Из необходимости разоблачения неоправданных допущений классической эпистемологии и возникает неизбежность неклассики. Выявление такой «родословной» современной эпистемологии позволяет заключить, во-первых, что все «болезни» классической теории познания, обострившиеся к настоящему времени, «генетически» обусловлены и вне представления о преображении все попытки защитников классики как-то их нейтрализовать, по большому счету, будут бить мимо цели. Во-вторых, стремления неклассической эпистемологии разоблачить неоправданность претензий классики, заводящие современную теорию познания в тупик, могут, наоборот, стать ориентирами для дальнейших исканий в качестве отсылок к тому исходному для классической эпистемологии контексту онтологического понимания истины как преображения, где становятся понятны исходные мотивы злоупотреблений классической теории познания.

Неожиданным эффектом эпистемологического анархизма П. Фейерабенда, возникающим как бы вопреки его тезисам, оказывается фундаментализм. Данный подход провозглашает свободу метода, плюральность, целью которой является освобождение исследовательской деятельности от методологического диктата. Однако указанные принципы, редуцируемые к лозунгу «сгодится всё», подводят к серьезному противоречию: если сгодится всё, то сгодится и диктат метода. При таких условиях эпистемологический анархизм с неизбежностью будет потворствовать фундаментализму, с которым, по существу, он призван был бороться. Данная проблема и является предметом рассмотрения настоящей работы. С точки зрения герменевтического подхода эпистемологический анархизм связан с более широким контекстом деонтологизации европейской философии. Это дает возможность толковать некоторые способы понимания теории П. Фейерабенда как переход науки от претензии на объективность к «социальному конструктивизму». Такой переход «переворачивает» классическую оппозицию «субъект – объект». Основываясь на положениях теории Б. Латура, автор предлагает иную трактовку работ П. Фейерабенда, указывающую на гибридизацию исследовательских стратегий и привычных форм выражения исследовательских программ. Следствием подобной интерпретации эпистемологического анархизма становится вывод о том, что научные методы не элиминируются в аспекте нормирования исследовательской деятельности, а приобретают новое свойство, понимаясь по преимуществу эстетически. Таким образом, дополнением к эпистемологическому анархизму П. Фейерабенда выступает концепт эстетического опыта, где метод науки становится «путеводителем» – способом выражения научных идей, свободно выбираемых по критерию информативной и понятийной доступности, возможности теоретического совершенствования и практической применимости. Важной характеристикой такого подхода является специфическое отношение к эмпиризму, так как именно концепт эстетического опыта направлен на использование эмпирических данных в качестве массива выражения и основного условия проблематизации истинности теории. В этой связи эстетический опыт, как и соответствующий ему эмпиризм, допускает, что принцип «сгодится всё» должен быть переформулирован в тезис «ничего не годится».

В работе предлагается осмысление тенденций и перспектив развития современной плоской онтологии на примере объектно ориентированной философии. Основное внимание уделено концепциям, сложившимся в рамках проекта объектно ориентированной онтологии, в работах Г. Хармана, Л. Р. Брайанта и Т. Мортона. Понятие «weird-реализм», предлагаемое объектно ориентированной онтологией, претендует на описание как социокультурных трансформаций современного мира, так и актуальных тенденций в современной философии. В работе осуществляется реконструкция ключевых положений объектно ориентированной онтологии, фиксируются противоречивые следствия онтологического эгалитаризма, объектоцентризма, критики корреляционизма. Модель действительности в объектно ориентированной онтологии опирается на идею множества объектов, которые онтологически равны, не редуцируемы к нашим представлениям, «изъяты» из прямого человеческого доступа. Объектно ориентированная онтология отрицает идеи холизма, провозглашает онтологический эгалитаризм, фиксирует тождество человеческих и «нечеловеческих» существ. В работе отмечается, что философия объектно ориентированной онтологии балансирует между схематизмом (через «уплощение» бытийности) и метафоризацией, объективностью и субъективизмом, холизмом и мереологией, статикой тождественных и бессвязных объектов и динамизмом их внутренней активности. Критика корреляционизма в работах представителей объектно ориентированной онтологии принимает форму переосмысления антропоцентризма. Инкорпорирование нечеловеческих существ в качестве полноправных актантов расширяет возможности для коэволюции человека и природы, поле моральной ответственности человека. Автор обнаруживает, что объектоцентризм объектно ориентированной онтологии содержит признаки экоцентризма и панпсихизма, а «демократия объектов» принимает формы концептуального анимизма. Признание самоценности «нечеловеческих коллективов», констатация их переплетения с человеком расширяют возможности для картографирования природных и социокультурных объектов, но ставят вопросы, требующие всестороннего обсуждения. Автор приходит к выводу, что, несмотря на противоречия, философия объектно ориентированной онтологии побуждает к переосмыслению классической философской проблематики, способствует пониманию социокультурных трансформаций современного мира.

Статья посвящена методологии исследования взаимодействия в системе «человек – животное». Предметом исследования является сравнение акторно-сетевого подхода и диалектической методологии с позиции их применимости к изучению субъект-объектных отношений в системе взаимодействий «общество – природа». Проблема состоит в противоречивом положении животных в системе «общество – природа», так как животные могут быть как частью природы, так и частью современного общества. В качестве исследовательского метода в статье используется сравнительный анализ. Проблема исследования взаимодействия в системе «человек – животное» – это прежде всего проблема методологии исследования, выбора методологии исследования, а множество проблем исследования, определяющихся междисциплинарностью, содержательно будут определяться философско(теоретико)-методологической позицией, занятой в результате такого выбора.

В результате исследования выявлены определенные недостатки акторно-сетевого подхода, не позволяющие ему стать универсальной методологией исследования как социальных взаимодействий, так и взаимодействия в системе «человек – природа». Обещание нетривиальных выводов относительно онтологии социального отношения не как субъект-объект-субъектного, а как социального взаимодействия акторов, нивелирующих различия субъекта и объекта, оборачивается констатацией эмпирического при отрицании логического. Важным следствием совмещения эмпирического и логического становится подмена постулируемого материализма социальных онтологий акторно-сетевой теории крайним эмпиризмом, что следует из заявлений Б. Латура. Показано, что диалектико-материалистический подход не потерял своей актуальности как универсальная методология исследования социальных и природных процессов.

В качестве вывода полагается, что анализ взаимодействия акторов через схему «акторы – проблемы-препятствия – цели акторов» имеет некоторое методологическое значение, при отходе от концепции равенства акторов, но в целом акторно-сетевой подход имеет принципиальный недостаток, состоящий в нивелировании различий между акторами. Поэтому акторносетевой подход можно использовать только как дополнительный метод, основная опора должна делаться на классическую методологию, в том числе на диалектический метод.

Статья посвящена методологии исследования взаимодействия в системе «человек – животное». Предметом исследования является сравнение акторно-сетевого подхода и диалектической методологии с позиции их применимости к изучению субъект-объектных отношений в системе взаимодействий «общество – природа». Проблема состоит в противоречивом положении животных в системе «общество – природа», так как животные могут быть как частью природы, так и частью современного общества. В качестве исследовательского метода в статье используется сравнительный анализ. Проблема исследования взаимодействия в системе «человек – животное» – это прежде всего проблема методологии исследования, выбора методологии исследования, а множество проблем исследования, определяющихся междисциплинарностью, содержательно будут определяться философско(теоретико)-методологической позицией, занятой в результате такого выбора.

В результате исследования выявлены определенные недостатки акторно-сетевого подхода, не позволяющие ему стать универсальной методологией исследования как социальных взаимодействий, так и взаимодействия в системе «человек – природа». Обещание нетривиальных выводов относительно онтологии социального отношения не как субъект-объект-субъектного, а как социального взаимодействия акторов, нивелирующих различия субъекта и объекта, оборачивается констатацией эмпирического при отрицании логического. Важным следствием совмещения эмпирического и логического становится подмена постулируемого материализма социальных онтологий акторно-сетевой теории крайним эмпиризмом, что следует из заявлений Б. Латура. Показано, что диалектико-материалистический подход не потерял своей актуальности как универсальная методология исследования социальных и природных процессов.

В качестве вывода полагается, что анализ взаимодействия акторов через схему «акторы – проблемы-препятствия – цели акторов» имеет некоторое методологическое значение, при отходе от концепции равенства акторов, но в целом акторно-сетевой подход имеет принципиальный недостаток, состоящий в нивелировании различий между акторами. Поэтому акторносетевой подход можно использовать только как дополнительный метод, основная опора должна делаться на классическую методологию, в том числе на диалектический метод.

Данная статья посвящена изучению истории переводов наследия Аристотеля на русский язык. Для полноты картины в статье в общих чертах исследуется степень знакомства древнерусского читателя с корпусом его текстов (в частности, с трактатами о животных, «Категориями», «Политикой», «Физикой», «Топикой» и др.). Однако ключевое внимание уделено дополнению общего перечня досоветских переводов Аристотеля текстами, значительная часть которых ранее не фигурировала в научной литературе. Наибольшую ценность среди обнаруженных нами работ представляют переводы «Гимна Добродетели», надписи к статуе Гермия в Дельфах и «Завещания», а также утраченные переводы «Поэтики», выполненные А. Ф. Мерзляковым. Делаются выводы о том, что описанные переводы в большинстве своем не обладают научной ценностью, поскольку являются непрофессиональными и зачастую сделаны с использованием вторичной литературы. Однако это не исключает их исторической значимости. Библиографические сведения о самих переводах, их объеме и переводчиках, а также тексты переводов «Гимна» и надписи к статуе Гермия для удобства оформлены в виде приложений и приводятся в конце статьи.Данная статья посвящена изучению истории переводов наследия Аристотеля на русский язык. Для полноты картины в статье в общих чертах исследуется степень знакомства древнерусского читателя с корпусом его текстов (в частности, с трактатами о животных, «Категориями», «Политикой», «Физикой», «Топикой» и др.). Однако ключевое внимание уделено дополнению общего перечня досоветских переводов Аристотеля текстами, значительная часть которых ранее не фигурировала в научной литературе. Наибольшую ценность среди обнаруженных нами работ представляют переводы «Гимна Добродетели», надписи к статуе Гермия в Дельфах и «Завещания», а также утраченные переводы «Поэтики», выполненные А. Ф. Мерзляковым. Делаются выводы о том, что описанные переводы в большинстве своем не обладают научной ценностью, поскольку являются непрофессиональными и зачастую сделаны с использованием вторичной литературы. Однако это не исключает их исторической значимости. Библиографические сведения о самих переводах, их объеме и переводчиках, а также тексты переводов «Гимна» и надписи к статуе Гермия для удобства оформлены в виде приложений и приводятся в конце статьи.

В статье рассматриваются взгляды участников сайта «Царьград» и некоторых методологов на возрождение России и спасение мира. Отмечаются особенности их мышления и дискурсов: отражение чаяний и ценностей самих этих участников, утопизм и бездоказательность. Намечается история идейных влияний на эти взгляды, которая тянется от работ П. Я. Чаадаева, Ф. М. Достоевского, Константина Леонтьева. Еще В. Зеньковским показано, что размышления Чаадаева по поводу мировой истории прошли два этапа. На первом он приходит к мысли о том, что именно в Европе воплотились идеи и замыслы христианства, а Россия осталась в стороне, выпала из мирового исторического процесса. Но такой вывод по поводу России противоречил самой идее провиденциальности Творца. Поэтому на втором этапе Чаадаев выходит на идеи, составляющие суть рассматриваемой традиции. А именно – у России есть свое назначение, но она вступит в игру позднее, Россия определит историческое развитие Европы и всего мира, главным содержанием этого будущего этапа истории будет раскрытие в форме идей и практики православия. Центральные методологические фигуры, обсуждаемые автором, – Георгий Щедровицкий и Юрий Громыко. Высказывается предположение, что влияние методологов отчасти объясняется особенностями сознания их последователей. Здесь упрощенное понимание действительности, обстоятельство, и сегодня многим импонирующее, ведь становится понятным, что происходит и куда нужно идти. Такое понимание было навеяно марксистским мироощущением (отчасти научным, отчасти утопическим, а также предельно социально-инженерным), а также упрощенным пониманием истории и социальности. Если модели и идеальные построения методологии (деятельности и мыследеятельности) понимать как эвристики и схемы, направляющие собственную работу мышления методологов, то никаких возражений нет. Если же понимать их как адекватное описание мира и действительности, то эти модели и идеальные построения в настоящее время можно оценить или как очень бедное и упрощенное представление сложной реальности, или как вообще неверное знание. В последней части статьи обсуждается цивилизационный переход от модерна к «фьючекультуре», показывающий невозможность простых решений и упрощенного понимания действительности.

Взрывной рост популярности концепта и термина диаспора на рубеже ХХ–ХХI веков в научном и общественно-политическом обороте сопровождается возрастающей критикой и иногда даже отказом от его использования в качестве инструмента научного анализа. Это признак кризиса, который может привести или к радикальной трансформации концепта, или к отказу от него. В мировой науке, частью которой стала российская, концепт критикуется с двух сторон. Некоторые ученые считают, что слово диаспора относится исключительно к еврейской истории, и отрицают его расширительное употребление. Конструктивистской критике, с другой стороны, подвергаются ключевые положения традиционного понимания концепта: представления о диаспоре как о группе примордиального характера, к которой принадлежат по факту рождения, о групповости как обязательном качестве взаимоотношений мигрантов или их потомков в стране пребывания, о диаспороформирующей роли стран исхода и пребывания и политических границ в контексте транснационализма. Видимо, радикально меняющийся характер объекта изучения требует трансформации концепта. Или отказа от него.

На постсоветском пространстве, особенно в России, термин диаспора в виде идеологемы соотечественников стал инструментом межгосударственных взаимоотношений. Он широко вошел в общественно-политическую практику для обоснования государственного регулирования общественных отношений. В полном соответствии со схемой Р. Козеллека, наряду с темпорализацией термина (наполнением старых слов новыми смыслами), произошла его демократизация: выход за пределы академической сферы, использование низшими или широкими слоями общества, идеологизация и политизация. Диаспора видится при этом организованным сообществом с солидарной ответственностью членов и даже официально оформленной организацией с взаимными обязательствами и оформленным членством.

Употребление одного и того же слова диаспора для обозначения радикально расходящихся пониманий в научном дискурсе и в общественно-политической риторике крайне затрудняет его использование в качестве научного термина и ставит под сомнение саму возможность инструментарного применения концепта.

Взрывной рост популярности концепта и термина диаспора на рубеже ХХ–ХХI веков в научном и общественно-политическом обороте сопровождается возрастающей критикой и иногда даже отказом от его использования в качестве инструмента научного анализа. Это признак кризиса, который может привести или к радикальной трансформации концепта, или к отказу от него. В мировой науке, частью которой стала российская, концепт критикуется с двух сторон. Некоторые ученые считают, что слово диаспора относится исключительно к еврейской истории, и отрицают его расширительное употребление. Конструктивистской критике, с другой стороны, подвергаются ключевые положения традиционного понимания концепта: представления о диаспоре как о группе примордиального характера, к которой принадлежат по факту рождения, о групповости как обязательном качестве взаимоотношений мигрантов или их потомков в стране пребывания, о диаспороформирующей роли стран исхода и пребывания и политических границ в контексте транснационализма. Видимо, радикально меняющийся характер объекта изучения требует трансформации концепта. Или отказа от него.

На постсоветском пространстве, особенно в России, термин диаспора в виде идеологемы соотечественников стал инструментом межгосударственных взаимоотношений. Он широко вошел в общественно-политическую практику для обоснования государственного регулирования общественных отношений. В полном соответствии со схемой Р. Козеллека, наряду с темпорализацией термина (наполнением старых слов новыми смыслами), произошла его демократизация: выход за пределы академической сферы, использование низшими или широкими слоями общества, идеологизация и политизация. Диаспора видится при этом организованным сообществом с солидарной ответственностью членов и даже официально оформленной организацией с взаимными обязательствами и оформленным членством.

Употребление одного и того же слова диаспора для обозначения радикально расходящихся пониманий в научном дискурсе и в общественно-политической риторике крайне затрудняет его использование в качестве научного термина и ставит под сомнение саму возможность инструментарного применения концепта.

В статье рассматривается феномен социальных практик, их значение в контексте современного социального развития, а также обосновывается значимость их исследования на разных уровнях научного знания. Теоретико-методологический анализ концепций социального конструктивизма, структуралистского конструктивизма и теории структурации позволил выявить основные подходы к трактовке понятия  «социальные практики», а также механизмы их формирования и воздействия на развитие общества. Анализ теории структурации раскрывает значимость социальных практик в поддержании структуры общества, исторической преемственности и формировании габитуса.

Выявляется дуальный характер социальных практик, состоящий в том, что, с одной стороны, они лежат в основе возникновения социальных процессов, а с другой – отдельные социальные процессы детерминируют новые социальные практики. Посредством теоретической рефлексии важнейших социальных процессов современности – глобализации, миграции, урбанизации, рурбанизации – выявляется их взаимообусловленность с социальными практиками. Рассматривается механизм детерминации новых социальных практик в транслокальном жизненном пространстве, и выявляется их влияние на формирование тенденций развития социального взаимодействия и образа жизни. Маятниковая миграция обусловила возникновение как транслокального жизненного пространства, так и соответствующих социальных практик. Локализация маятниковой миграции в агломерации детерминировала возникновение процесса рурбанизации на основе транслокальных практик, следствием которого является трансформация как образа жизни сельчан, так и габитуса. Вышедшая за пределы региона межрегиональная маятниковая миграция определила новые социальные вызовы, приведшие к формированию соответствующих им социальных практик в условиях детерриторизации семейных групп. Социальные практики исторически обусловлены, отражают накопленный опыт поколений в каждой культуре и являются инструментом поддержания межпоколенческой связи. В современном обществе высокие темпы социальной динамики объективно обусловили трансформацию прежних социальных практик и формирование новых. Этот процесс проявляется на уровне их воспроизводства и вместе с тем затрагивает глубинные механизмы функционирования общества, частью которых является габитус и его трансформация.

В статье рассматривается феномен социальных практик, их значение в контексте современного социального развития, а также обосновывается значимость их исследования на разных уровнях научного знания. Теоретико-методологический анализ концепций социального конструктивизма, структуралистского конструктивизма и теории структурации позволил выявить основные подходы к трактовке понятия  «социальные практики», а также механизмы их формирования и воздействия на развитие общества. Анализ теории структурации раскрывает значимость социальных практик в поддержании структуры общества, исторической преемственности и формировании габитуса.

Выявляется дуальный характер социальных практик, состоящий в том, что, с одной стороны, они лежат в основе возникновения социальных процессов, а с другой – отдельные социальные процессы детерминируют новые социальные практики. Посредством теоретической рефлексии важнейших социальных процессов современности – глобализации, миграции, урбанизации, рурбанизации – выявляется их взаимообусловленность с социальными практиками. Рассматривается механизм детерминации новых социальных практик в транслокальном жизненном пространстве, и выявляется их влияние на формирование тенденций развития социального взаимодействия и образа жизни. Маятниковая миграция обусловила возникновение как транслокального жизненного пространства, так и соответствующих социальных практик. Локализация маятниковой миграции в агломерации детерминировала возникновение процесса рурбанизации на основе транслокальных практик, следствием которого является трансформация как образа жизни сельчан, так и габитуса. Вышедшая за пределы региона межрегиональная маятниковая миграция определила новые социальные вызовы, приведшие к формированию соответствующих им социальных практик в условиях детерриторизации семейных групп. Социальные практики исторически обусловлены, отражают накопленный опыт поколений в каждой культуре и являются инструментом поддержания межпоколенческой связи. В современном обществе высокие темпы социальной динамики объективно обусловили трансформацию прежних социальных практик и формирование новых. Этот процесс проявляется на уровне их воспроизводства и вместе с тем затрагивает глубинные механизмы функционирования общества, частью которых является габитус и его трансформация.

Статья посвящена попытке философского анализа генезиса трансгуманистического мироощущения в условиях взрывного развития науки и техники и активного использования конвергентных технологий, изменяющих характер взаимодействия не только человека и окружающей среды, но и самих человека и среду. Целью статьи является экспликация онтологических рисков цифровизации, одновременно являющихся предвестниками усиления трансгуманистической парадигмы. Автор разграничивает понятия оцифровки и цифровизации, далее рассматривая последнюю как фактор трансформации образа мысли и жизни человека. Выдвигается тезис о том, что цифровизация является основным инструментом начального этапа перехода общества на трансгуманистические рельсы, являясь одной из антропотехник, призванных бесконечно улучшать человека. Исследовательский фокус сосредотачивается на рассмотрении формирования трансгуманистического мировоззрения и того, какую роль в этом процессе играет цифровизация. Автором статьи установлена цикличность процесса цифровизации. В качестве «витков» цикла выделяются следующие этапы цифровизации: появление и распространение интернета (всемирная паутина предоставила необходимую для дальнейших процессов питательную среду); распространение социальных сетей и онлайн-сервисов; развитие и распространение нейросетей. Автор отмечает, что в общественной практике цифровизация закреплялась преимущественно посредством распространения социальных сетей и онлайн-сервисов. Определено, что именно на этом этапе появляется риск усечения контакта человека с реальностью. В качестве следующей фазы цифровизационного цикла автор предлагает рассматривать взрывное развитие и распространение нейросетей. Уточняется, что в фазе распространения и совершенствования обучаемых программ в силу особенностей их функционирования появляются риски, связанные с пренебрежением реальностью посредством умаления значения источников данных. Помимо этого, на протяжении всего жизненного цикла цифровизации присутствуют риски для здравого смысла и дедуктивного мышления. Также можно наблюдать разной степени усечение доступа к реальности, угрожающее «выкорчевыванием» человека из его жизненного мира. Отталкиваясь от этого, автор эксплицировал онтологические ловушки цифровизации, по сути подталкивающие человека к практикованию трансгуманистической идеологии. Исходя из тезиса, что источник данных, здравый смысл и способность к образованию общих понятий – «три кита» связи человеческого сознания с действительностью и самоидентификации, Р. А. Иванова приходит к выводу, что именно в этих чувствительных аспектах скрываются онтологические ловушки цифровизации – факторы, незаметно «разъединяющие» человека с его жизненным миром. В качестве таких факторов исследователь называет неопределенность источников данных, дискретность здравого смысла и нарушение способности к образованию общих понятий. При исследовании использовались методы онтологического и структурного анализа.Статья посвящена попытке философского анализа генезиса трансгуманистического мироощущения в условиях взрывного развития науки и техники и активного использования конвергентных технологий, изменяющих характер взаимодействия не только человека и окружающей среды, но и самих человека и среду. Целью статьи является экспликация онтологических рисков цифровизации, одновременно являющихся предвестниками усиления трансгуманистической парадигмы. Автор разграничивает понятия оцифровки и цифровизации, далее рассматривая последнюю как фактор трансформации образа мысли и жизни человека. Выдвигается тезис о том, что цифровизация является основным инструментом начального этапа перехода общества на трансгуманистические рельсы, являясь одной из антропотехник, призванных бесконечно улучшать человека. Исследовательский фокус сосредотачивается на рассмотрении формирования трансгуманистического мировоззрения и того, какую роль в этом процессе играет цифровизация. Автором статьи установлена цикличность процесса цифровизации. В качестве «витков» цикла выделяются следующие этапы цифровизации: появление и распространение интернета (всемирная паутина предоставила необходимую для дальнейших процессов питательную среду); распространение социальных сетей и онлайн-сервисов; развитие и распространение нейросетей. Автор отмечает, что в общественной практике цифровизация закреплялась преимущественно посредством распространения социальных сетей и онлайн-сервисов. Определено, что именно на этом этапе появляется риск усечения контакта человека с реальностью. В качестве следующей фазы цифровизационного цикла автор предлагает рассматривать взрывное развитие и распространение нейросетей. Уточняется, что в фазе распространения и совершенствования обучаемых программ в силу особенностей их функционирования появляются риски, связанные с пренебрежением реальностью посредством умаления значения источников данных. Помимо этого, на протяжении всего жизненного цикла цифровизации присутствуют риски для здравого смысла и дедуктивного мышления. Также можно наблюдать разной степени усечение доступа к реальности, угрожающее «выкорчевыванием» человека из его жизненного мира. Отталкиваясь от этого, автор эксплицировал онтологические ловушки цифровизации, по сути подталкивающие человека к практикованию трансгуманистической идеологии. Исходя из тезиса, что источник данных, здравый смысл и способность к образованию общих понятий – «три кита» связи человеческого сознания с действительностью и самоидентификации, Р. А. Иванова приходит к выводу, что именно в этих чувствительных аспектах скрываются онтологические ловушки цифровизации – факторы, незаметно «разъединяющие» человека с его жизненным миром. В качестве таких факторов исследователь называет неопределенность источников данных, дискретность здравого смысла и нарушение способности к образованию общих понятий. При исследовании использовались методы онтологического и структурного анализа.

Дебаты об использовании и регулировании искусственного интеллекта демонстрируют неоднозначность его воздействия на демократический политический процесс с точки зрения рисков и возможностей. Распространение технологий искусственного интеллекта может повлиять на индивидуальную и коллективную автономию, либо изменяя социальные и политические практики, которые по-разному формируют индивидуальный выбор, либо напрямую затрагивая фундаментальные права. Опасность заключается не в краткосрочных манипуляциях, а в долгосрочной эрозии инфраструктурных условий публичной сферы. Для лучшего понимания реконфигурации меняющихся вариантов действий отдельных лиц, корпораций и государств необходимо детальное изучение переплетения технологий искусственного интеллекта и демократического развития с учетом конкретных сторон политической жизни общества. В статье анализируется терминологическая неопределенность понятия искусственного интеллекта в контексте его влияния на политику и демократический процесс. Констатируется, что исследования в области искусственного интеллекта решают эту проблему различными формами дискурсивной критики, когда внимание сосредотачивается не на определениях, а на способах интерпретации и их последствиях. При анализе взаимосвязей между искусственным интеллектом, политикой и демократией особое внимание в статье уделяется таким аспектам, как политическое самоопределение, политическое участие и демократическое управление. Подчеркивается важность эффективного надзора со стороны правительства и гражданского общества за компаниями, разрабатывающими и использующими технологии искусственного интеллекта. Это подразумевает, в частности, создание эффективных институтов, способных отстаивать общественные интересы и гражданские и демократические права, в том числе вопреки техническим возможностям и экономическим стимулам. Делается вывод, что влияние искусственного интеллекта на политический процесс и демократию будет усиливаться, что приводит к необходимости профессионализировать и развивать его систематическое междисциплинарное исследование.

Проблема рациональности на границе выразимости и возможностей мышления человека дискутируется при сопоставлении естественного и искусственного интеллекта (ИИ). В статье проводится различение понятий интеллекта и мышления. При этом интеллект определяется как поле рационального, всегда работающего в границах выразимости, а мышление включает в свою структуру невыразимость. Разграничить интеллект и мышление можно через обращение к ИИ, сформулировав для него группы ограничений, которые вместе с этим являются границами выразимости.

Рассмотрены четыре группы ограничений ИИ: 1) материальное обеспечение хранения больших данных, где мы приходим к ресурсному ограничению ИИ; 2) вычислительные возможности программного кода, где мы приходим к принципиальной невычислимости мозга человека; 3) группа пространственно-временных условий вычислительной процедуры, которая распаковывается шестью разновидностями ограничений этого типа:

3.1) ИИ как замкнутая по времени система с деградированным будущим; 3.2) ИИ как замкнутая по времени система с деградированным не только будущим, но и прошлым; 3.3) разнородность пространства-времени Г. Б. Минковского; 3.4) биологическое пространство-время В. И. Вернадского; 3.5) кайрос; 3.6) реальное время. Четвертой группой ограничений являются цивилизационные условия развития общества, где пределом ИИ определяется ноосфера по В. И. Вернадскому.

При переносе данной схемы ограничений для ИИ на сознание человека в нем можно точнее определить границу между естественным интеллектом и мышлением. Мышление может быть рассмотрено как часть сознания, внеположенная интеллекту и определяющая развитие как самого человека, так и ИИ. Из этого определения выводится естественная схема взаимодействия человека с ИИ.

Со времен изобретения книгопечатания человечество не переживало такой революционной ситуации по отношению к сохранению и воспроизведению информации, какую переживает сейчас. Мы живем в среде, где неотъемлемой частью повседневной жизни стали новые технологии и социальные медиа, применение и использование которых сделало человека зависимым от них. Отличительной особенностью этой среды является визуализация пространства, насыщенного зрительными образами, знаками. То, что ранее было представлено полноценным текстом, трансформировалось, визуальный компонент стал превалировать над вербальным. В связи с этим качественно поменялась и продолжает меняться письменная коммуникация – текст стал креолизованным. Это означает, что его фактура состоит из двух негомогенных частей – вербальной и невербальной, причем первая иногда полностью заменяется языком идеограмм и смайликов (эмодзи). Полагаем, что именно это явление изменяет наше восприятие и нашу речь, формируя новые привычки и способы коммуникации в современном мире. В далекой перспективе, с учетом современного темпа замещения текста визуализацией, это может привести к деградации письменной коммуникации и умственного уровня человека в целом в будущем. Если в 80-х годах XX века ученые фиксировали так называемый «эффект Флинна», заключающийся в стабильном росте показателей среднего IQ жителей США, то после 2000 года наблюдается «обратный эффект Флинна»: рост IQ значительно замедляет темпы. Итак, предполагаем, что идущее с ускорением наложение визуальности, сменяющее доминирование вербальности, негативно влияет на интеллектуальный уровень новых поколений.Со времен изобретения книгопечатания человечество не переживало такой революционной ситуации по отношению к сохранению и воспроизведению информации, какую переживает сейчас. Мы живем в среде, где неотъемлемой частью повседневной жизни стали новые технологии и социальные медиа, применение и использование которых сделало человека зависимым от них. Отличительной особенностью этой среды является визуализация пространства, насыщенного зрительными образами, знаками. То, что ранее было представлено полноценным текстом, трансформировалось, визуальный компонент стал превалировать над вербальным. В связи с этим качественно поменялась и продолжает меняться письменная коммуникация – текст стал креолизованным. Это означает, что его фактура состоит из двух негомогенных частей – вербальной и невербальной, причем первая иногда полностью заменяется языком идеограмм и смайликов (эмодзи). Полагаем, что именно это явление изменяет наше восприятие и нашу речь, формируя новые привычки и способы коммуникации в современном мире. В далекой перспективе, с учетом современного темпа замещения текста визуализацией, это может привести к деградации письменной коммуникации и умственного уровня человека в целом в будущем. Если в 80-х годах XX века ученые фиксировали так называемый «эффект Флинна», заключающийся в стабильном росте показателей среднего IQ жителей США, то после 2000 года наблюдается «обратный эффект Флинна»: рост IQ значительно замедляет темпы. Итак, предполагаем, что идущее с ускорением наложение визуальности, сменяющее доминирование вербальности, негативно влияет на интеллектуальный уровень новых поколений.